Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

забывает сам себя за чтением системы. Бедный Якоби, заботится ли кто-либо о твоей могиле, я не знаю, но я знаю, что борона §-ов переехала все твое красноречие, всю твою внутренность, пока пара скудных слов зарегистрировала твое значение в системе. О нем говорится, что он репрезентировал чувство и воодушевление; подобный реферат насмехается ведь и над чувством и над воодушевлением, тайна которых в том именно и заключается, что ее невозможно отреферировать из вторых рук, и поэтому они не могут осчастливить долдона столь же удобным способом, как это делает некий результат: через satisfactio vicaria.

Итак, я решил тогда начать; и первое, что я хотел сделать, чтобы начать с самого основания, — это позволить выступить в экзистирующей индивидуальности экзистенциальному отношению между эстетическим и этическим. Задача была поставлена, работа же, как я предвидел, должна была оказаться довольно обширной, и, прежде всего, мне следовало быть готовым к тому, что иногда я должен буду затихать, если дух не будет поддерживать меня пафосом. Однако, что происходит потом, я расскажу в приложении к этой главе.

Приложение. Взгляд на современные тенденции в датской литературе

Что происходит? Пока я остаюсь верен своему замыслу, выходит Или — или. Там было сделано именно то, что хотел сделать я. Я почувствовал себя совершенно несчастным при мысли о моем торжественном решении, но потом я подумал: ты ведь никому ничего не обещал, так что если это все-таки сделано, то это ведь хорошо. Но все обернулось для меня еще хуже, ибо каждый раз, как я хотел было взяться за дело и реализовать свое решение, выходило псевдонимное сочинение, которое выполняло именно то, что я намеревался сделать. Во всем этом было нечто удивительно ироническое; хорошо, что я никогда ни одному человеку не говорил о своем решении, так что даже моя хозяйка ничего не замечала по мне, потому что иначе люди смеялись бы над моей комической ситуацией, — это ведь и вправду довольно забавно, что дело, за которое я решил взяться, имеет успех, только без моего участия. А что дело имело успех, в этом я убеждался благодаря тому, что каждый раз, когда я читал такое псевдонимное сочинение, мне становилось все яснее, чего я, собственно, хотел. Таким вот образом я стал трагикомически заинтересованным свидетелем произведений В. Эремиты и других псевдонимов. Совпадает ли мое понимание с пониманием этих авторов, я, естественно, не мог знать с определенностью, так как я всего лишь читатель, однако меня радовало, что псевдонимы, вероятно, обратившие внимание на отношение косвенного сообщения к истине как внутренности, сами не сказали ничего — или же не злоупотребили предисловием, — для того чтобы занять официальную позицию по отношению к произведению: словно бы автор, в чисто юридическом смысле, был лучшим толкователем своих собственных слов, словно читателю могло бы помочь то, что автор «хотел того-то и того-то», если оно не было реализовано; или словно бы было определенно известно, что это было реализовано, потому что автор сам говорит это в предисловии; или словно бы экзистенциальная дезориентация была оправдана тем, что приводила к такому окончательному решению, как сумасшествие, самоубийство и тому подобное, к чему в особенности прибегают бабенки-писатели, и столь поспешно, что почти начинают с этого; или словно бы писателю сослужит службу читатель, который именно по причине нерасторопности автора очень хорошо разбирается в книге. Или — или, чье название уже показательно, позволяет выступить экзистенциальному отношению между эстетическим и этическим в экзистирующей индивидуальности. В этом состоит для меня косвенная полемика книги против спекуляции, которая безразлична к экзистенции. То, что там нет никакого результата и никакого окончательного решения, является косвенным выражением истины как внутренности и, таким образом, вероятно — полемикой против истины как знания. Об этом уже говорится что-то в самом предисловии, но не дидактически-поучающе, потому что тогда я мог бы знать нечто с определенностью, а в веселой форме шутки и гипотезы. То, что там нет никакого автора, — это средство отдаления.

Первый диапсалом (Ч. 1, с. 3) вносит раскол в существование как боль поэтической экзистенции, показывая его так, как он мог бы сохраняться в экзистенции поэта, что В. использует против А. (Ч. 2, с. 217, внизу). Последнее слово всей работы (Ч. 2, с. 368) гласит: только истина, которая наставляет, является истиной для тебя. Речь идет о сущностном предикате истины как внутренности: ее решающее определение как наставляющей «для тебя», т. е. для субъекта, является ее сущностным отличием от объективного знания, поскольку субъективность сама становится показателем истины.

Первая часть — это экзистенция-возможность, которая не может достичь экзистенции, подавленность, которая должна быть доработана этически. По сути, это подавленность, и столь глубокая, что она, хотя и является автопатической, обманчивым образом занимается страданиями других (Силуэты), а в иных случаях обманывает под прикрытием желания, здравого смысла, испорченности, однако обман и прикрытие являются одновременно и ее силой, и ее бессилием: ее силой — в фантазии и ее бессилием — в том, чтобы достичь экзистенции. Она — фантазия-экзистенция в эстетической страсти, а посему парадоксальная и терпящая крах на времени; в своем максимуме она — отчаяние; итак, она не экзистенция, а экзистенция-возможность, наведенная на экзистенцию и подведенная столь близко, что ты словно бы чувствуешь, как теряется каждое мгновение, в которое дело еще не дошло до решения. Но экзистенция-возможность в экзистирующем А. не хочет сознавать этого и держит экзистенцию на расстоянии благодаря самому утонченному из всех обману, мышлению; он продумал все возможное и все же он вовсе не экзистировал. Это приводит к тому, что только Диапсалмата представляет собой чисто поэтические излияния, тогда как остальное заключает в себе богатое мыслительное содержание, что может легко обмануть: как будто бы подумать о чем-то и экзистировать — это одно и то же. Если бы это произведение создал поэт, он едва ли думал бы об этом, и, вероятно, самим этим произведением снова воспроизводил бы старое недоразумение. Т. е. отношение должно устанавливаться не между зрелым и незрелым мышлением, а между экзистированием и неэкзистированием. Поэтому А. развит как мыслитель, как диалектик он намного превосходит В., он получил все соблазнительные таланты понимания и духа; тем самым становится более ясно, чем именно В. отличается от него.

Вторая часть — это этическая индивидуальность, экзистирующая в силу этического. Вместе с тем вторая часть проясняет первую часть, потому что А. хотел бы, в свою очередь, постичь такую возможность, как бытие писателя, действительно осуществить ее, а затем оставил все это. Этик отчаялся (ср.: Ч. 2, с. 163-227) — первая часть была отчаянием;