Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

свою силу, однако же автор, подчеркнув это, косвенно оказал помощь тому делу, которое я смешным образом называю моим, так как я постоянно прихожу слишком поздно, чтобы сделать нечто. Но так забавно обернулось, как рассказывал мне магистр, что некоторые без всяких околичностей называли наставительные речи проповедями, да-да, полагая даже, что оказывают им честь таким титулом, как будто бы наставительная речь и проповедь относились друг к другу так же, как канцелярский советник к советнику юстиции, и канцелярскому советнику оказывали бы честь, называя его советником юстиции, когда он все-таки лишь канцелярский советник; другие же выдвинули то возражение против наставительных речей, что они-де ненастоящие проповеди, — что то же самое, что выдвинуть возражение против оперы, что она не трагедия. [272]

Этик в Или — или спас самого себя: отчаиваясь, он положил конец сокрытости в пользу раскрытия; но здесь был, как мне думается, один щекотливый момент. Чтобы определиться во внутренности истины, этик, в отличие от спекуляции, использовал вместо сомнения отчаяние, однако же он придал всему отношению такой вид, словно он, отчаиваясь, в самом этом отчаянии uno tenore [273] нашел самого себя. Если бы в Или — или прояснялось, в чем заключается этот момент, тогда книга была бы спланирована как религиозная, а не этическая, и сразу говорила то, что, согласно моей идее, нужно было бы говорить последовательно. Этот щекотливый момент оставался совершенно не затронутым, и это было всецело в соответствии с моим замыслом. Было ли это ясно автору книги или нет, я, естественно, не знаю. Сомнительно, чтобы этическая самость имманентным образом обреталась в отчаянии, чтобы индивидуум, выдерживая отчаяние, достигал самого себя. Он, конечно, использовал определение свободы: выбор самого себя — что, казалось, устраняло трудность, которая, по всей видимости, немногим и бросилась в глаза, ибо ведь philosophice это происходит на раз, два, три: усомниться во всем и так найти истинное начало. Однако же это не помогает. Когда я отчаиваюсь, я использую самого себя, чтобы отчаиваться, и поэтому я могу, пожалуй, сам по себе отчаяться во всем, но если я делаю это, я не могу сам по себе вернуться назад. Именно в это мгновение решения индивидуум нуждается в божественной поддержке, в то же время совершенно верно, что, для того чтобы оказаться у этого пункта, в первую очередь надо понять экзистенциальное отношение между эстетическим и этическим — т. е., находясь там в страсти и внутренности, человек становится внимателен к религиозному — и к прыжку.

Далее. Нужно также лучше понять определение истины как внутренности, то, что она наставительна еще до того, как она является религиозной, не говоря уже о христианско-религиозной. В отношении всякого наставления можно сказать, что оно, прежде всего, вызывает необходимый адекватный ужас, в противном случае наставление является вымыслом. Этик со страстью бесконечности в мгновение отчаяния выбрал самого себя от ужаса, что он сам, его жизнь, его действительность будут погружены в эстетический сон, в подавленность, в сокрытость. Об ужасе с этой стороны, следовательно, уже не может быть речи; сцена теперь — это этическая внутренность в экзистирующей индивидуальности. Ужас должен быть новым определением внутренности, благодаря которому индивидуум в более высокой сфере снова возвращается к тому пункту, что раскрытие, которое составляет этическую жизнь, опять становится невозможным, но таким образом, что отношение переворачивается: этическое, которое до этого способствовало раскрытию (в то время как эстетическое препятствовало), теперь является препятствием, и уже что-то иное помогает индивидууму в обретении более высокого раскрытия, превосходящего этическое.

Для того, кто, обладая внутренностью, с бесконечной страстью постиг этическое, долг и вечную силу всеобщего, ни на небе, ни на земле, ни в бездне не может быть другого такого ужаса, как оказаться в коллизии, где этическое становится искушением. А ведь эта коллизия имеет место для каждого, и если не каким-либо иным способом, то тем, что ему отведено относиться религиозно к религиозной парадигме, т. е. в силу того, что религиозная парадигма является иррегулярностью и все-таки должна быть парадигмой (это подобно тому, как вездесущность Бога была невидимостью, а откровение — таинством), или же в силу того, что религиозная парадигма выражает не всеобщее, а единичное (партикулярное, как, напр., при апеллировании к видениям, снам и т. д.), и все-таки должна быть парадигмой. Однако быть парадигмой — это ведь и значит как раз быть для всех, но быть прообразом для всех можно, только будучи таким, как все — каковы они есть или должны быть, — т. е. всеобщим, и все-таки религиозная парадигма устанавливает противоположное (иррегулярное и партикулярное), в то время как трагический герой выражает правомерное отклонение всеобщего для всех.

Это стало ясным для меня, и я ожидал лишь поддержки духа для своего пафоса, чтобы представить это в экзистируюшей индивидуальности, так как это нельзя было излагать дидактически-поучающим образом, поскольку несчастье нашего времени, по моему представлению, состояло как раз в том, что оно слишком много стало знать, забыв, что значит экзистировать и что такое внутренность. Следовательно, форма должна была быть непрямой. Я скажу теперь то же самое, но другим способом, как это и подобает, когда речь идет о внутренности; ибо тот, кому выпало счастье иметь дело с многообразным, тот легко может найти, чем занять себя. Если он покончил с Китаем, то он может взяться за Персию, если он выучил французский, он может приступить к итальянскому, а затем взяться за астрономию, ветеринарную науку и т. д. и всегда быть уверенным, что его считают исключительным парнем. Однако внутренность не имеет такого охвата, который вызывал бы изумление чувственности; так, внутренность в любви нс означает ведь семь раз жениться на датских девушках и затем наброситься на французских, итальянских и т. д., но означает любить одну и ту же и все-таки постоянно обновляться в той же самой любви, так чтобы она оказывалась постоянно новой в настроении, в цветущем изобилии, что применительно к сообщению означает неисчерпаемое обновление и плодотворность выражения. Внутренность невозможно сообщить прямо, ибо то, что она проговаривается прямо, является как раз внешностью (она направлена тогда вовне, а не вовнутрь), и то, что внутренность проговаривается прямо, — вовсе не доказательство того, что она есть (прямое излияние чувства — вовсе не доказательство того, что человек им обладает; силомером внутренности является натянутость контрастной формы), и восприятие внутренности — это не прямое воспроизведение сообщенного, ибо таковое является эхом. Повторение внутренности — это отзвук, при котором сказанное пропадает, как у Марии, когда она сокрыла слова в своем сердце [274]. Но и это не является истинным выражением для повторения внутренности, если речь идет об отношении между