Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

каждое мгновение со своим бесконечным требованием, однако индивидуум не в состоянии реализовать это. Такое бессилие индивидуума не должно пониматься наподобие несовершенства, связанного с непрестанным стремлением достичь идеала, потому что тогда суспендирование не устанавливается, — точно так же, как не устанавливается оно для человека, который посредственно распоряжается своим местом. Суспендирование заключается в том, что индивидуум находит себя в состоянии, прямо противоположном тому, чего требует этическое, так что, неспособный начать действовать, он каждое мгновение, которое остается в этом состоянии, встречает все большее и большее препятствие, не позволяющее ему начать: он относится к действительности не как возможность, а как невозможность. В суспендировании индивидуум отдаляется тогда от этического самым ужасным образом, в суспендировании он неоднороден с этическим, которое все же предъявляет ему требование бесконечности и каждое мгновение требует себя от индивидуума и тем самым каждое мгновение лишь определеннее отмечает неоднородность как неоднородность. В искушении (когда Бог искушает человека, как это говорится об Аврааме в книге Бытия) Авраам не был неоднороден с этическим, он вполне мог его реализовать, но ему помешало то более высокое, которое, абсолютным образом себя акцентируя, превратило голос долга в искушение. Как только то более высокое отпускает искушаемого, все снова оказывается в порядке, даже если на веки вечные остается ужас, что это могло случиться, даже если это и длилось ⅒ секунды. Ибо то, как долго длилось суспендирование, имеет небольшое значение; решающее — то, что оно имеет место быть. Однако на такого рода вещи не обращают внимания; при чтении проповеди легко и просто употребляют категорию «испытание» (где этическое является искушением), которая абсолютно запутывает этическую сферу и вообще всякое прямое человеческое мышление, — и это проходит как ни в чем не бывало, — так что ничего, наверное, и не было.

Теперь соотношение изменилось. Долг абсолютен, его требование абсолютно, и все же индивидуум не может реализовать его — отчаянно ироничным образом он словно освобожден от него (в том же смысле, в каком Писание говорит о том, чтобы быть свободным от Закона Божьего [282]) в силу того, что стал неоднородным с ним; и чем глубже звучит для него требование долга, тем яснее становится для него его страшное освобождение. Страшное освобождение от того, чтобы поступать этически; неоднородность индивидуума с этическим, суспендирование, отрывающееся от этического, — это грех как человеческое состояние.

Грех — это решающее выражение для религиозной экзистенции. Коль скоро грех не положен, суспендирование становится переходным моментом, который снова исчезает или остается вне жизни как нечто совершенно иррегулярное. Грех же — это решающий исходный пункт религиозной экзистенции, он не является неким моментом внутри чего-то другого, внутри другого порядка вещей, но сам представляет собой начало религиозного порядка вещей. Грех не был представлен ни в одном из псевдонимных сочинений. И хотя этик в Или — или придал этической категории «выбора самого себя» религиозный оттенок, сопроводив акт отчаяния раскаянием, выводящим из континуальной связи с родом, это было все же некое «испарение», которое протекало, пожалуй, из того, что работа была выдержана в этическом духе, — совсем как по моему желанию, т. е. так, чтобы каждый момент становился ясен сам для себя. Наставительное наблюдение, которым заканчивается Или — или — «что мы всегда неправы перед Богом», — не является определением греха как основания, но означает рассогласованность между конечным и бесконечным, которая была улажена примирением бесконечности в воодушевлении. Это — последнее воодушевленное воззвание к Богу конечного духа (в сфере свободы): «Я не могу понять Тебя, но я хочу любить Тебя, Ты всегда прав, да, даже если бы мне казалось, что Ты не любишь меня, я все-таки хочу любить Тебя». Поэтому тема звучит так: наставительное, которое заключено в созерцании и т. д.; наставительное ищется не в устранении непонимания, а в воодушевленном желании выдержать таковое и в этом последнем мужестве словно устранить его. — В Страхе и трепете грех используется по случаю, чтобы прояснить этическое суспендирование Авраама, но не более того.

Так обстояло дело, когда вышло сочинение Понятие ужаса, простое, психологически ориентированное исследование в направлении догматической проблемы первородного греха. Подобно тому как Или — или гарантировало, что телеологическое суспендирование не будет перепутано с эстетической сокрытостью, так теперь благодаря трем псевдонимным сочинениям было гарантировано, что грех, если уж он демонстрируется, не будет смешиваться то с тем, то с другим, например со слабостью и несовершенством; что скорбение о нем не будет смешиваться со всякой всячиной, наподобие воздыханий и слез, а также еще рева по нам самим и нашей юдоли печали; что страдание в нем не будет смешиваться с quodlibet. Грех является решающим для всей экзистенциальной сферы, религиозной в самом строгом смысле. Именно потому, что люди в наше время лишь слишком много знают, так легко получается все перепутать в языковой путанице, когда эстетики, выказывая остроумие, используют самые решающие христианско-религиозные определения, а пасторы бездумно используют их в канцелярском стиле, который безразличен к содержанию.

Но если несчастье нашего времени состояло в том, что оно слишком много узнало, забыв, что такое экзистирование и что должна означать внутренность, тогда было бы очень важно, чтобы грех не постигался в абстрактных определениях, в которых он совершенно не может быть постигнут (т. е. не может быть постигнут решающим образом), поскольку сущностно относится к экзистированию. В этой связи было хорошо, что сочинение выступило как психологическое исследование, что само по себе заявляет, что грех не может найти себе место в системе, равно как, вероятно, и бессмертие, вера, парадокс и тому подобные вещи, сущностно относящиеся к экзистированию, от которого систематическое мышление как раз отворачивается. При «ужасе» человек не станет думать и о важности параграфа, но будет думать об экзистенциальной внутренности. Подобно тому как Страх и трепет — это состояние телеологически суспендированного индивидуума, искушаемого Богом, так и ужас — это душевное состояние телеологически суспендированного индивидуума при его пронизанном отчаянием освобождении от реализации этического. Внутренность греха в качестве ужаса в экзистируюшей индивидуальности является максимально возможным и самым болезненным отдалением от истины, если истина — это субъективность.

Я не буде углубляться дальше в содержание работы; я постоянно говорю лишь об этих сочинениях, потому что они образуют моменты реализации идеи, которая у меня была, но от которой, т. е. реализации, я ироническим образом был освобожден. И когда я смотрю на них таким образом, обнаруживается новая забавная вещь, похожая на предсказание об отношении между Исавом и Иаковом[283], что больший будет служить меньшему, — схожим образом и большие псевдонимные сочинения служат моим Крохам. Однако же я не хочу быть высокомерным и заявлять такое, поэтому я