Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

тогда является христианином без всяких околичностей, в торжественных случаях он еще иногда обдумывает вопрос, который подобает, пожалуй, строгим отцам церкви: могут ли язычники обрести вечное блаженство, — и не замечает сатиры в том, что язычество намного ближе христианству, нежели такой вот объективный христианский мир, где Христос стал Да и Нет, тогда как в Коринфе, как возвещено Павлом, он не был Да и Нет (2 Кор. 1, 19)! Субъективное страстное экзистирование (а объективно можно экзистировать только в рассеянии) является, вообще, абсолютным условием для того, чтобы быть в состоянии иметь какое-либо мнение о христианстве. Каждый, кто не хочет экзистировать таким образом и все же хочет иметь дело с христианством, будь он кем угодно, и даже таким великим, каким он хочет быть, в этом вопросе является по сути дураком.

Согласуется ли мое понимание псевдонимных авторов с тем, что они сами намеревались сделать, я не могу решать, потому что я всего лишь читатель, но что они имеют отношение к моему тезису, это достаточно ясно. И если этого не видно ни по чему другому, то это видно по их воздержанию от поучения. Не нужно поучать — в этом, как мне думается, заключается истинное понимание свойственного нашему времени замешательства, которое коренится именно в том, что ныне слишком много поучают, «доцируют». Высокопоставленные доценты довольно презрительно отнеслись к псевдонимным книгам, а равно и к моей маленькой пьесе, потому что они не были поучающими; многие сразу же сделали вывод, что это произошло оттого, что авторы, и я вместе с ними, были не в состоянии подняться до той высоты, которая требуется для «допирования», т. е. до объективности, которая является позицией доцентов. Возможно, это так, но если предположить, что истиной является субъективность, тогда дело с высотой доцентов примет весьма сомнительный оборот. Меня также удивило, что в то время как считается, что каждый кандидат теологии в состоянии поучать, никто не смог убедить себя, что псевдонимные авторы, а также и я, Йоханнес Климакус, наверное, могли бы поучать примерно так же хорошо, как и многие другие, кто поучает, но зато все с легкостью отдались предположению, что мы, должно быть, совершеннейшие бедолаги, которые оказались не в состоянии сделать то, что в наши дни, когда вся немецкая литература развивается единственно только в этом направлении, примерно так же легко для штудирующего читателя, охотно конспектирующего немецкие сочинения, как написать стихотворение, — умение, которое скоро можно будет требовать от прислуги. Что ж, если так хотят, пусть так и будет, всегда хорошо — быть узнаваемым благодаря чему-то, а я не требую ничего другого, кроме как получить имя единственного, кто не может поучать, и тем самым одновременно единственного, кто не понимает требований времени.

Субъективность, внутренность суть истина — таков мой тезис; довольно легко увидеть, что псевдонимные авторы имеют к нему отношение, это видно, как минимум, по их взгляду на комическое. Комическое — это всегда признак зрелости, и тогда речь идет лишь о том, что среди этой зрелости показывается новый росток, — vis comica не подавляет патетическое, но только отмечает, что берет начало новый пафос. Силу в сфере комического я рассматриваю как необходимую легитимацию для каждого, кто должен считаться уполномоченным в мире духа в наше время. Если эпоха настолько насквозь отрефлексирована, как наша, и все, что о ней говорят, — истина, тогда должно быть взято на вооружение комическое, и взято примитивным образом каждым, кто хочет вступить в разговор. Однако же доценты настолько лишены комической силы, что это просто кошмар; даже Гегель, согласно уверениям одного ревностного гегельянца, был напрочь лишен чувства комического. Смешную твердолобость и напыщенную важность параграфа, которые придают доценту поразительное сходство с Хольберовым бухгалтером[295], доценты называют серьезностью. Всякий, кто не обладает этой ужасающей торжественностью, является легкомысленным. Возможно. Но что все-таки этим хотят сказать: действительно вырефлексировать себя из непосредственного, не став мастером в сфере комического, — что этим хотят сказать? Да, этим хотят сказать, что некто лжет. Что это значит: уверять, что некто вырефлексировал себя, и сообщать это как последнюю новость в прямой форме, — что это значит? Да, это значит, что некто просто сотрясает воздух. В мире духа различные стадии — это не как города в путешествии, о которых путешествующий может вполне рассказывать напрямую, напр.: мы покинули Пекин и прибыли в Кантон, 14-го мы были в Кантоне. Такой путешественник меняет именно места, не самого себя, и поэтому совершенно нормально, что он говорит об изменении и рассказывает его в прямой, неизмененной форме. Но в мире духа изменить место — это измениться самому, и поэтому всякое прямое заверение насчет прибытия туда-то и туда-то является попыткой a la Münchhausen. Само изложение доказывает, что человек добрался в мире духа до такого-то места; если же оно свидетельствует против этого, то любое уверение — лишь вклад в комическое. Сила в сфере комического — это полицейский значок, эмблема власти, которую должен носить каждый агент, действительно являющийся агентом в наше время. Но этот комизм не является каким-то вспыльчивым или неуемным, его смех не пронзителен, напротив, он заботлив по отношению к непосредственности, которая должна посторониться под его воздействием. Подобно тому как коса работающего на покосе батрака снабжена деревянными планками, идущими параллельно с острым лезвием, и в то время как коса подрезает колосья, они почти сладострастно опускаются на поддерживающее их ложе, чтобы затем изящно и красиво быть положенными на прокос, подобным же образом находит свое оправдание и комизм по отношению к созревшей непосредственности. Косить — это торжественное действо, подкашивающий — не безрадостный батрак, но все же это именно перед остротой и жалящим лезвием комического падает непосредственность, не без известного изящества, даже в падении поддерживаемая подрезающим движением. Этот комизм является по своей сути юмором. Если комическое холодно и безотрадно, это знак того, что нет ни единого ростка новой непосредственности, так что это уже никакая не жатва, а лишенная содержания страсть неплодотворного ветра, когда он неистовствует над голым полем. — Всегда хорошо — быть узнаваемым благодаря чему-то; я не требую ничего лучшего, нежели быть узнаваемым по тому, что я единственный в наше серьезное время, кто не был серьезным. Отнюдь не желая никаких изменений в этом суждении, я хочу лишь одного: чтобы почтенные доценты, не только жестикулирующие за кафедрой, но и громкоголосые в чайном кругу, придерживались своего суждения и не забыли внезапно те серьезные речи, с которыми они довольно часто приватно выступали против псевдонимных авторов, для того чтобы, в свою очередь, иметь возможность ясно припомнить, что именно эти авторы хотели сделать