Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

стал ребенком, тогда ты станешь христианином, — это трудная речь, подобающая учению, которое было оскорблением для иудеев и сумасбродством для греков. Однако понимать эту темную речь таким образом, словно все трудности были бы устранены, если бы человек был крещен маленьким ребенком и умер как можно раньше, — это глупость, которая прямо противоположна категории христианства (парадоксальным образом акцентирующего временную экзистенцию) и даже не постигла языческого подхода, позволяющего маленьким детям плакать в Элизиуме из-за того, что они умерли так рано, — что все-таки означает, что за временем признается некоторое значение. Христианство при своем вступлении в мир возвещалось не для детей, а для отслужившей иудейской религиозности, отслужившего мира науки и искусства. Все в свой черед. Если бы наше время имело хотя бы столько же экзистенциальной внутренности, сколько ее было у иудея или грека, тогда все-таки можно было бы вести речь об отношении к христианству. Но если когда-то стать христианином было ужасно трудно, то скоро это станет наверняка невозможно, потому что все превращается в какой-то сущий пустяк. Греческий философ был воистину человеком, который умел мыслить, а посему это, действительно, должно нечто значить, если христианство определяет себя как учение, которое становится оскорблением для иудеев и сумасбродством для греков, ведь и иудеи обладали достаточной религиозной внутренностью, чтобы быть в состоянии оскорбиться. Но все это вышло из употребления в том инертном поколении, которое живет теперь и которое в среднем, несомненно, обладает намного большей образованностью, чем это было раньше, но при этом не обладает ни страстью мысли, ни страстью религиозности. Люди могут и вне христианства наслаждаться жизнью, придавать ей значение и наполнять содержанием, подобно тому как жили вне христианства знаменитые поэты, художники, выдающиеся мыслители и даже набожные люди. Христианство, без сомнения, знало об этом и все-таки не было вправе изменить условие, а ведь чем больше зрелость духа, тем ужаснее становится ситуация с парадоксом, этим неизменным условием христианства, сигналом оскорбления и сумасбродства. Но давайте не будем превращать христианство в его преклонном возрасте в опустившегося трактирщика, который должен что-то придумывать, чтобы привлечь к себе посетителей, или в авантюриста, желающего добиться успеха в мире. Разумеется, когда христианство в свое время пришло в мир, нельзя было сказать, что оно имело успех, потому что все началось с распятия, избиений и тому подобного. Но одному Богу известно, является ли это, собственно, его желанием — иметь успех в мире; я думаю, христианство скорее стыдится самого себя, как старый человек, который видит себя украшенным по последней моде, или, вернее, я думаю, оно наполняется гневом по отношению к людям, когда видит эту гримасничающую фигуру, которая должна быть христианством, насквозь пропарфюмеренную, систематически адаптированную и представленную на вечерних приемах научность, вся тайна которой — это половинчатость и, значит, истина до известной степени: радикальное лечение, каковым оно теперь и является, будучи превращенным в вакцинацию, и отношение к нему — такое же, как к последней, а именно, что человек обладает справкой о вакцинации. Нет, христианский парадокс — не из рода тех вешей, которые являются чем-то удивительным и все же не такие уж и удивительные; его истина непохожа на мнение Соломона Гольдкальба: vieles впереди und сзади, und да und нет одновременно[313]. Вера — это и не нечто такое, что есть у каждого и на чем ни один образованный человек не останавливается. Если же она может быть постигнута и удержана самым простым человеком, то тем труднее обрести ее образованному. О, удивительная, воодушевляющая, христианская гуманность: наивысшее является общим для всех людей, а счастливейшим образом одаренные — это лишь те, с кем наиболее требовательно обходятся в школе.

Однако вернемся назад к Стадиям. От Или-или они заметно отличаются своим делением на три части. Здесь три стадии: эстетическая, этическая и религиозная, но они даются не абстрактно, как непосредственное опосредованное, как единство, а конкретно, в соответствующем экзистенциальном определении: как наслаждение-утрата, как деяние-победа и как страдание. Однако, несмотря на три части, это сочинение все равно представляет собой или — или. Имеется в виду, что этическая и религиозная стадии находятся в сущностной связи друг с другом. Неадекватность Или — или была именно в том, что эта работа, как было показано, заканчивалась этически. В Стадиях этот вопрос разъясняется, и религиозное утверждается на своем месте.

Здесь опять представляются эстетическая и этическая стадии, в известном смысле, в виде краткого повторения и все же как нечто новое. Да, это было бы показателем бедности экзистенциальной внутренности, если бы каждая такая стадия не могла быть при изложении обновлена, даже если при попытке отказаться от очевидной поддержки внешности может быть рискованным выдвигать на первый план отличие, как, например, при выборе новых имен и тому подобного. — Этик концентрируется снова на браке как диалектически наиболее сложном раскрытии действительности. Но он выявляет новую сторону и, в особенности, отстаивает категорию времени и значение последнего в качестве медиума для растущей со временем красоты, тогда как с эстетической точки зрения время и экзистенция во времени являются в большей или меньшей степени регрессом.

В силу трехчастного деления книги экзистенциальное соотношение между стадиями перевернулось. В Или — или эстетическая позиция является экзистенцией-возможностью, а этик — экзистирующим. Теперь эстетическое — это экзистирующее, а этик — борющийся, борющийся ancipiti proelio: против эстетического, которое он все же легко снова одолевает — не духовным талантом искушения, а этической страстью и пафосом, — и против религиозного. Завершая, этик прилагает крайние усилия, чтобы защититься от решающей формы более высокой позиции. То, что он так обороняет себя, совершенно в порядке вещей, потому что он ведь не позиция, не точка зрения, а экзистирующая индивидуальность. В этом тоже заключается основная путаница новой науки: люди без всяких околичностей смешивают абстрактное рассмотрение точек зрения с экзистированием, так что если кто-либо знает о них, он уже тем самым является экзистирующим, тогда как каждая экзистирующая индивидуальность именно как экзистирующая должна быть более или менее односторонней. Если смотреть абстрактно, то нет, пожалуй, никакой решительной борьбы между позициями, потому что абстракция устраняет именно то, в чем лежит решение: экзистирующего субъекта, — однако, несмотря на это, имманентный переход является химерой, измышлением — как будто бы одна позиция необходимым образом сама по себе определяет себя к тому, чтобы перейти в другую, — поскольку сама категория перехода является разрывом в имманентности, прыжком.

Эстетик в Или — или был возможностью экзистенции; он был молодым, богато одаренным, отчасти преисполненным надежд человеком, который экспериментировал над самим собой и над жизнью, но «на которого, однако же, никогда собственно невозможно было в самом деле сердиться,