Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

не было бы чем-то немыслимым, если бы некий доцент настолько далеко распространил свою вежливость, что en passant[317] на запятой, в примечании к §-у в системе, сказал бы о таком авторе: он репрезентирует внутренность. Так автор и незнающий читательский мир все бы и узнали. Страсть, пафос, ирония, диалектика, юмор, воодушевление и т. д. считаются у доцентов чем-то подчиненным, что есть у каждого человека. Поэтому если говорится: «Он репрезентирует внутренность», — то этой короткой фразой, которую может сказать каждый, сказано все и намного больше, чем сказал автор. Каждый знает, что он должен мыслить под этим, и каждый доцент с легкостью мог бы развернуть в этом направлении все необходимое, но предоставил это ограниченным субъектам. Действительно ли каждый знает более конкретно, что такое внутренность, и каждый, как этот автор, может произвести что-то в этом направлении, — этот вопрос я оставляю нерешенным. Я охотно приму это относительно каждого, кто молчит, но доценты не являются таковыми.

Что ж, как уже было сказано, мне нет дела до содержания этой работы. Мой тезис состоит в том, что субъективность, внутренность суть истина. Это было для меня решающим во внимании к проблеме христианства, и, исходя из этого же, я полагал, что должен отследить определенную устремленность в псевдонимных сочинениях, которые вплоть до последнего честно воздерживались от «доцирования», и уделить особое внимание последнему из них, поскольку оно вышло после моих Крох, в режиме свободного репродуцирования напоминая о более ранних работах и через юмор как пограничье определяя религиозную стадию.

Глава 3. Действительная субъективность, этическая субъективность; субъективный мыслитель

1. Экзистирование; действительность

На языке абстракции трудность, связанная с экзистенцией и экзистирующим, никогда, собственно, не обнаруживается, не говоря уже о том, чтобы она была объяснена. Именно потому, что абстрактное мышление — это мышление sub specie aeterni, оно отворачивается от конкретного, от временности, от становления экзистенции, от нужды экзистирующего, который, будучи соединением временного и вечного, помещен в экзистенцию [318] [319]. Если же полагают, что абстрактное мышление — это нечто наивысшее, то отсюда следует, что наука и мыслители высокомерно оставляют экзистенцию и предоставляют выносить наихудшее нам, остальным людям. В то же время из этого кое-что следует и для самого абстрактного мыслителя: а именно то, что он, будучи все-таки тоже экзистирующим, тем или иным образом должен быть рассеян.

Абстрактно спрашивать о действительности (даже если это правильно — спрашивать о ней абстрактно, поскольку все-таки то единичное, случайное, от которого абстрагируются, тоже принадлежит действительности и противоположно абстракции) и абстрактно на это отвечать — далеко не так тяжело, как спрашивать и отвечать, что это означает, что определенное нечто является действительностью. Именно от этого определенного нечто и отворачивается абстракция, трудность же в том как раз и состоит, чтобы, намереваясь помыслить его, соединить это определенное нечто и идеальность мышления. О таком противоречии абстракция может, конечно, даже и не беспокоиться, ибо она его как раз и предотвращает.

Сомнительность абстракции обнаруживается при всех экзистенциальных вопросах, трудность которых абстракция устраняет тем, что просто упускает таковую, а потом важничает, что может все объяснить. Она объясняет бессмертие вообще, и, как видите, все у нее идет отлично, притом что бессмертие становится тождественно вечности, той вечности, которая является по сути медиумом мышления. Однако бессмертен ли единичный экзистирующий человек — что как раз и составляет трудность, — на это абстракция внимания не обращает. Она ведь незаинтересована, тогда как трудность экзистенции коренится как раз в интересе экзистирующего, последний же бесконечно заинтересован в своем экзистировании. Абстрактное мышление поэтому помогает мне с моим бессмертием таким образом, что сначала уничтожает меня как единичного экзистирующего индивидуума, а затем делает меня бессмертным и, следовательно, помогает мне примерно так же, как доктор у Хольберга[320], который своей медициной лишил пациента жизни, а значит, и сбил у него температуру. Поэтому если видят абстрактного мыслителя, который не хочет сам себе прояснить и признаться, какое отношение имеет его абстрактное мышление к тому, что он экзистирующий, то он, даже будучи вполне выдающимся человеком, производит комичное впечатление, поскольку намеревается прекратить быть человеком. Тогда как для действительного человека, состоящего из бесконечного и конечного, чья действительность заключается именно в том, чтобы связывать в себе конечное и бесконечное, для человека, бесконечно заинтересованного в своем экзистировании, абстрактный мыслитель является двойственным существом: фантастическим существом, которое живет в чистом бытии абстракции, и иногда — жалкой фигурой профессора, которую то абстрактное существо отставляет в сторону подобно тому, как отставляют в сторону трость. Рассматривая жизнь такого мыслителя (его сочинения могут быть чем-то выдающимся), иногда становится жутко при мысли о том, что это такое — быть человеком [321]. Даже если кружевница плетет прелестные кружева, все-таки приходится с прискорбием думать об этой зашуганной бедняжке; столь же комично выглядит мыслитель, который, несмотря на всю браваду, в личном плане экзистирует так же, как тот крохобор, который, пожалуй, и лично вступил в брак, однако едва ли был знаком с силой влюбленности или как-то затронут ею. Его брак был так же неличностен, как и мышление, его личная жизнь прошла без пафоса и без патологической борьбы, в одной филистерской заботе о том, какой университет предоставляет больший доход. Такой разлад в мире мышления следовало бы считать невозможным, следовало бы верить, что он принадлежит только нищете внешнего мира, где один человек рабски трудится для другого, так что нельзя без слез восхищаться кружевами, если подумаешь о кружевнице. Следовало бы верить, что мыслитель ведет богатейшую человеческую жизнь, — а так и было в Греции.

Иначе обстоит дело с абстрактным мыслителем, если он, не поняв самого себя и отношения абстрактного мышления к экзистенции, или следует своему таланту, или же, чтобы стать таковым, подвергает себя дрессуре. Мне хорошо известно, что люди обычно восхищаются экзистенцией художника, которая следует своему таланту, не отдавая себе отчета в том, что значит быть человеком, и поклонник, восхищаясь художественным произведением, забывает о художнике; но я также знаю, что в экзистировании такого человека есть свой трагический момент, состоящий в его отличительности, которая не находит личностного отражения в этической сфере; и я также знаю, что в Греции мыслитель не был убогим экзистирующим, который порождает художественное произведение, но сам был экзистирующим художественным произведением. «Быть мыслителем» — это, пожалуй, все-таки меньше всего должно выступать как некое отличие от «быть человеком». Поэтому когда оказывается, что абстрактному мыслителю недоставало чувства комического, то это ео ipso является доказательством того, что все его мышление — это продукт, может быть, выдающегося таланта,