Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Абстракция незаинтересованна, а для экзистируюшего наивысшим интересом является экзистирование. Поэтому у экзистируюшего постоянно есть τ λα;, и это о нем ведет речь Аристотель, когда (De anima III, 10, 2) говорит, что νους θεωρητικός отличается от νους πρακτικός[330] по цели (τώ τελεί). Но чистое мышление совершенно воспарило и, в отличие от абстракции, которая хотя и отворачивается от экзистенции, все-таки сохраняет отношение к ней, чистое мышление в мистическом парении, вне всякого отношения к экзистирующему, все объясняет внутри себя самого, но не себя само, — оно все объясняет внутри самого себя, вследствие чего решающее объяснение касательно того, о чем здесь собственно спрашивается, становится невозможным. Когда, таким образом, экзистирующий спрашивает, как чистое мышление относится к экзистирующему, как у него получается вступить в таковое, чистое мышление ничего ему не отвечает, но объясняет экзистенцию внутри себя для самого себя же и все запутывает тем, что экзистенции, т. е. тому, на чем чистое мышление должно потерпеть крушение, в некоем отфильтрованном смысле отводится место внутри чистого мышления, в силу чего все, что бы там ни говорилось об экзистенции, по своей сути отзывается назад. Если в чистом мышлении ведется речь о непосредственном единстве рефлексии в себе и рефлексии в другом и о том, что это непосредственное единство подвергается снятию, то между моментами непосредственного единства должно ведь нечто стоять. Что это? Да, это время. Но внутри чистого мышления ему нет места. Что тогда это все должно означать — вместе со снятием, переходом и новым единством? Что вообще это должно означать — мыслить так, что постоянно только делают вид, будто мыслят, потому что все, что говорится, абсолютным образом отзывается назад? И что это должно означать, когда люди не признают, что мыслят таким особым образом, но постоянно растрезвонивают повсюду эту позитивную истину чистого мышления?

Поскольку экзистенция совместила мышление и экзистирование (ведь экзистирующий — это мыслящий), имеется два медиума: абстракции и действительности. Однако чистое мышление — это какой-то третий медиум, совершенно новая находка. Говорят, он начинается после самой исчерпывающей абстракции. Чистое мышление — то ли из кротости, то ли по недомыслию, я даже не знаю, что и сказать, — пребывает в неведении касательно отношения, которое постоянно остается у абстракции — отношения к тому, от чего она абстрагируется. В этом чистом мышлении — невозмутимость перед любым сомнением, вечная позитивная истина — и все то, что обычно любят говорить по такому случаю. Это значит, чистое мышление — фантом. И если гегелевская философия свободна от всех постулатов, то она добилась этого посредством одного бредового постулата о начале чистого мышления.

Экзистирование составляет наивысший интерес экзистирующего, а заинтересованность в экзистировании — это действительность. На языке абстракции невозможно передать, что такое действительность. Действительность — это inter-esse, которое вклинивается между гипотетическим единством мышления и бытия, характерным для абстракции. Абстракция рассматривает возможность и действительность, однако ее понимание действительности — это фальшивое воспроизведение действительности, потому что медиумом является не действительность, а возможность. Абстракция может схватывать действительность только через ее снятие, но снять ее означает — превратить в возможность. Все, что говорится о действительности на языке абстракции и в рамках абстракции, говорится в рамках возможности. На языке действительности любая абстракция относится к действительности именно как возможность, причем не к той действительности, которая подается в рамках абстракции и возможности. Действительность, экзистенция — это диалектический момент в трилогии, начало и конец которой не могут быть даны экзистирующему, который qua экзистирующий принадлежит этому диалектическому моменту. Абстракция смыкает эту трилогию. Совершенно верно. Но как она это делает? Сама ли она является чем-то таким особенным или же все-таки представляет собой акт абстрагирующегося? Однако абстрагирующийся — это ведь экзистирующий, и как экзистирующий он, соответственно, принадлежит диалектическому моменту, который этот экзистирующий — до тех пор пока он экзистирует — не может опосредовать, или сомкнуть в указанной трилогии, менее всего — абсолютно сомкнуть. Если же он это все-таки делает, то такое абстрагирование должно относиться как возможность к той действительности, экзистенции, в которую он сам помещен. Он должен объяснить, как у него это получается: как это получается у него как экзистирующего, или же он перестает быть экзистирующим, и может ли экзистирующий себе это позволить.

В то самое мгновение, как мы начинаем так спрашивать, мы спрашиваем этически и предъявляем экзистирующему этическое требование, каковое не может заключаться в том, чтобы он абстрагировался от экзистенции, но только в том, чтобы он экзистировал, — что и является наивысшим интересом экзистирующего.

Как экзистирующий он менее всего способен абсолютно зафиксировать снятость диалектического момента (экзистенции) — для этого потребовался бы другой медиум, нежели экзистенция, каковая ведь и есть этот диалектический момент. Если экзистирующий и может знать, что такое снятость, то он может знать об этом только как о возможности, которая не может удерживаться, когда вводится интерес, в силу чего он лишь незаинтересованно может знать о том, чем он qua экзистирующий никогда всецело не сможет стать и к чему он qua экзистирующий, если смотреть этически, совершенно не имеет право approximando приближаться, потому что этическое, наоборот, делает бесконечным его интерес к экзистенции, настолько бесконечным, что принцип противоречия приобретает абсолютную силу.

Здесь мы видим то же, на что уже указывалось прежде: абстракция не вникает в ту трудность, которая касается экзистенции и экзистирующего. Мыслить действительность в медиуме возможности — это несопоставимо с той трудностью, которая обнаруживается, если нужно мыслить в медиуме экзистенции, где экзистенция в качестве становления будет мешать экзистирующему мыслить — так, как будто бы действительность мыслить нельзя, — тогда как экзистирующий — это все-таки мыслящий. В чистом мышлении человек сидит, по уши погрузившись в глубокомыслие, и все же иногда создается впечатление, что все это предприятие несет на себя некую печать рассеянности, так как у чистого мыслителя нет ясного представления о том, что значит быть экзистирующим человеком.

Всякое знание о действительности — это возможность; единственная действительность, о которой экзистирующий не только знает, — это его собственная действительность, то, что он существует; и эта действительность составляет его абсолютный интерес. Абстракция требует от него, чтобы он стал незаинтересованным, для того чтобы узнать нечто; этическое требует от него, чтобы он был бесконечно заинтересован в экзистировании.

Единственная действительность, которая есть для экзистирующего, — это его собственная этическая действительность; что же касается любой другой действительности, то он только знает о таковой, а истинное знание — это переведение в возможность.

Достоверность чувственного восприятия — это обман. Это уже греческий скептицизм хорошо показал, и