Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

но не человека, который в эминентном смысле экзистировал как человек. И все же продолжают поучать, что мышление — это нечто наивысшее, что мышление вбирает в себя все; и в то же самое время не выдвигают никаких возражений против того, что мыслитель по своей сути экзистирует не qua человек, а как отличительность таланта. То, что высказывание о мышлении не редуплицируется в представлении о мыслителе; то, что собственная экзистенция мыслителя противоречит его мышлению, — все это показывает, что мы имеем дело лишь с голыми поучениями. Мышление стоит выше чувства и фантазии — этому учит мыслитель, у которого самого нет ни пафоса, ни страсти; мышление стоит выше иронии и юмора, — этому учит мыслитель, у которого совершенно отсутствует чувство комического. Как комично! Подобно тому как все абстрактное мышление, по сравнению с христианством и всеми экзистенциальными проблемами, является комическим предприятием, точно так же и так называемое чистое мышление является какой-то психологической странностью, некой достойной изумления замысловатостью, которая складывает и конструирует в фантастической среде: чистом бытии. Если чистое мышление безоговорочно обоготворяется как нечто высочайшее, это показывает, что мыслитель никогда не экзистировал qua человек и, между прочим, никогда не действовал в эминентном смысле, я имею в виду не в плане какого-то свершения, а в плане внутренности. Но действие в эминентном смысле является сущностной принадлежностью экзистирования в качестве человека; действуя, отваживаясь на пределе своей субъективной страсти и с полным сознанием вечной ответственности на решающий шаг (что по силам каждому человеку), узнают нечто иное, включая и то, что быть человеком — это нечто иное, нежели из года в год собирать по кусочкам систему. Экзистируя qua человек, индивидуум приобретает также восприимчивость к комическому. Я не говорю, что каждый, кто действительно экзистирует как человек, может стать комическим поэтом или комическим актером, но у него есть восприимчивость к комическому.

То, что язык абстракции не позволяет, собственно, выступить трудности, связанной с экзистенцией и экзистирующим, я хочу сделать ясным, коснувшись одного решающего вопроса, о котором уже очень много говорилось и писалось. Как известно, гегелевская философия упразднила принцип противоречия, и не раз Гегель со всей строгостью держал суд над теми мыслителями, которые, оставаясь в сфере разума и рефлексии, утверждали, что там имеет место или/или. С некоторых пор это стало излюбленной игрой; как только кто-нибудь начинает поговаривать об aut-aut, прискакивает гегельянец на коне (все равно что Йенс Сковфогед в Kailundborgs-KronIken[322]), прыг-скок-скок, одерживает победу и возвращается восвояси. И у нас тоже гегельянцы неоднократно выходили на тропу войны, особенно после епископа Мюнстера, для того чтобы спекуляция одержала блестящую победу, а епископ Мюнстер не раз придерживался уже преодоленной точки зрения, даже если для таковой он вел себя вполне подобающе, и опасаться, скорее, нужно того, что неслыханное напряжение победы слишком сильно изнурило непреодолимых победителей. И все же. возможно, что в основании этой битвы и этой победы лежит недоразумение. Гегель абсолютно прав в том, что с точки зрения вечности, sub specie aeterni, на языке абстракции. в чистом мышлении и чистом бытии нет никакого aut-aut, какого черта ему там быть, когда абстракция как раз устранила противоречие, так что Гегель и гегельянцы лучше дали бы себе труд разъяснить, что должно означать это очковтирательство — ввести в логику противоречие, движение, переход и т. п. Значит защитники aut-aut неправы, когда они пробиваются в область чистого мышления и там хотят защитить свой предмет. Подобно тому как великан, с которым боролся Геркулес, терял свою силу, едва лишь его отрывали от земли, точно так же и присущее противоречию aut-aut ео ipso упраздняется, едва лишь оно извлекается из экзистенции и вводится в вечность абстракции. С другой же стороны, Гегель равным образом совершенно неправ, когда он, забывая об абстракции, бросается от нее в экзистенцию для того, чтобы своей силой и властью упразднить двойное aut. Но как раз этого он в экзистенции сделать не может, потому что тем самым он одновременно упраздняет экзистенцию. Если я устраняю экзистенцию (абстрагируюсь), то нет никакого aut-аиt, если я устраняю таковое в экзистенции, это означает, что я устраняю экзистенцию, но тогда ведь я упраздняю aut-aut не в экзистенции. Если и неверно, что в теологии истинно нечто, что неистинно в философии, то все-таки совершенно верно, что для экзистирующего истинно нечто такое, что неистинно в абстракции; и к тому же этически истинно то, что чистое бытие — это нечто фантастическое и что экзистирующему запрещено забывать, что он экзистирующий. Поэтому, связываясь с гегельянцем, нужно быть очень осторожным и, прежде всего, следует удостовериться, с кем собственно имеешь честь разговаривать: является ли он человеком, экзистирующим человеком, или же он есть sub specie aeterni, причем даже тогда, когда спит, сморкается и делает все то, что обычно делает человек? Не является ли он сам чистым Я-Я — что, пожалуй, еще никогда не удавалось ни одному философу, — и если он не является таковым, то как он, экзистируя, к нему относится, принимается ли при этом надлежащим образом во внимание то промежуточное определение, в котором находит себе место этическая ответственность, разворачивающаяся в экзистировании, вместе с экзистированием и через экзистирование? Экзистирует ли он? И если экзистирует, не находится ли он тогда в становлении? А если он находится в становлении, не относится ли он тогда к грядущему? Разве же тем, что он действует, он не относится к грядущему? А если он никогда не действует, не простит ли он тогда этической индивидуальности, если она со всей своей страстью и драматической правдой скажет о нем, что он тупоголовый дурак? Если же он действует sensu eminently не относится ли он тогда с бесконечной страстью к грядущему? Разве же нет здесь тогда aut-aut! Разве не является вечность для экзистирующего не вечностью, а грядущим, и только для вечного существа, которое не находится в становлении, вечность является вечностью? Нужно спросить его (если он, конечно, может ответить на такой вопрос, т. е. если к нему можно обратиться с таким вопросом): случается ли с ним такое, что он, насколько возможно, прекращает экзистирование для того, чтобы быть sub specie aeterni; случается ли это с ним, или же это нужно делать силой решения, может быть, это даже нечто такое, что человеку следует делать? Потому как если я должен это сделать, то ведь ео ipso учреждается aut-aut по отношению к тому, чтобы быть sub specie aeterni. Или, может, он родился sub specie aeterni и с тех самых пор проживает sub specie aeterni и поэтому не может