Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

современный идеализм также. Достоверность, к которой хочет прийти историческое знание, — это тоже лишь обман, поскольку таковая хочет быть достоверностью действительности, тогда как знающий знает об исторической действительности только в том случае, если он растворил ее в возможности. (Об этом — ниже.) Абстракция — это возможность, предшествующая или последующая. Чистое мышление — это фантом.

Действительная субъективность — это не знающая (ибо с помощью знания человек находится в медиуме возможности), а этически экзистирующая субъективность. Абстрактный мыслитель, конечно, существует, однако то, что он экзистирует, — это, скорее, сатира на него. Доказывать свое существование тем, что он мыслит, — это странное противоречие, потому что в той же степени, в какой он абстрактно мыслит, он абстрагируется именно от того, что он существует. Тем самым его существование и вправду оказывается предпосылкой, от которой он хочет оторваться, да и сама абстракция становится, пожалуй, удивительным доказательством в пользу его существования, так как его существование просто прекратилось бы, если бы она ему вполне удалась. Картезианское cogito ergo sum повторялось достаточно часто. Если под Я в cogito понимать единичного человека, тогда тезис «я есть мыслящий ergo я есть» ничего не доказывает, ведь если я есть мыслящий, то что за чудо тогда, что я есть, это ведь уже сказано, и первое говорит, таким образом, даже больше, чем последнее. Но если кто-либо понимает под Я, которое заключено в cogito, единичного экзистирующего человека, то философия начинает кричать: «Нелепость, нелепость, здесь идет речь не о моем или твоем Я, но о чистом Я». Но это чистое Я не может иметь никакой другой экзистенции, кроме мысленной, — и что, в таком случае, должна означать форма заключения, ведь никакого заключающего вывода не делается, ибо тезис тогда является тавтологией.

Если говорится, что абстрактный мыслитель, будучи далек от того, чтобы доказать своим мышлением факт своего существования, скорее, ясно показывает, что его абстракции не удастся доказать противоположное, — итак, если все это говорится и отсюда делается вывод, что экзистирующий, который действительно экзистирует, совершенно не мыслит, то это произвол и недоразумение. Конечно же, он мыслит, однако он мыслит все в отношении к себе, будучи бесконечно заинтересован в экзистировании. Сократ, например, был, конечно же, мыслящим человеком, но он всякое другое знание полагал в область индифферентности, бесконечно акцентируя знание этическое, которое относится к экзистирующему субъекту, бесконечно заинтересованному в своей экзистенции.

Следовательно, заключать от мышления к существованию — это противоречие, так как мышление как раз наоборот выводит существование из сферы действительного и мыслит существование, снимая его, переводя его в возможность. (Ниже об этом будет сказано больше.) В отношении любой действительности, кроме собственной действительности индивидуума, имеет силу то положение, что он может знать о ней, только мысля ее. В отношении собственной действительности это положение было бы связано с тем, сможет ли его мышление совершенно абстрагироваться от действительности. Именно этого ведь и хочет абстрактный мыслитель, но это не помогает, он продолжает экзистировать, и это продолжение его экзистенции, «эта временами жалкая профессорская фигура», является эпиграммой на абстрактного мыслителя, не говоря уже о требовании, которое выдвигает перед ним этика.

В Греции люди были все-таки внимательны к тому, что значит экзистировать. Скептическая атараксия была поэтому экзистенциальным покушением на абстрагирование от экзистирования[331]. В наши дни абстрагируются на бумаге, и точно таким же образом, на бумаге, раз и навсегда во всем сомневаются. Что привело к большой путанице в современном философствовании, так это (среди всего прочего) то, что философы имеют очень много коротких высказываний о бесконечных задачах и, с другой стороны, принимают во внимание денежные расходы на бумагу, но при этом почти никогда никому и в голову не приходит попытаться самому, экзистируя, реализовать содержащееся в задаче требование. Таким образом можно легко со всем покончить и прийти к тому, чтобы начинать беспредпосылочно. Например, такая предпосылка, как сомнение во всем, заняла бы всю человеческую жизнь, ныне же это делается так же быстро, как говорится.

2. Возможность выше действительности. Действительность выше возможности. Поэтическая и интеллектуальная идеальность; этическая идеальность

Аристотель в своей Поэтике отмечает[332], что поэзия стоит выше чем история, потому что история изображает лишь то, что прошло, поэзия же — то, что могло и должно было бы произойти, — иными словами, потому что поэзия имеет в своем распоряжении возможность. С поэтической и интеллектуальной точек зрения возможность занимает более высокое положение по отношению к действительности, эстетическое и интеллектуальное не заинтересованы в отношении таковой. Но имеется только один интерес — экзистировать; незаинтересованность — это выражение безразличия к действительности. В картезианском cogito ergo sum это безразличие забыто, что беспокоит интеллектуальную незаинтересованность и задевает спекуляцию, словно из нее должно было бы следовать нечто другое. Я мыслю, ergo мыслю я; я ли есть, или оно есть (в смысле действительности, где «я» означает единичного экзистирующего человека, а «оно» — определенное единичное нечто), это бесконечно безразлично. То, что мыслимое мной есть в смысле мышления, не нуждается ни в каком доказательстве, т. е. это не нужно доказывать посредством некоего заключения, поскольку это ведь доказано. Как только я начинаю устанавливать телеологическое отношение между моей мыслью и чем-то другим, в игру вступает интерес. Как только он обнаруживается, здесь же оказывается и этическое и избавляет меня от дополнительных хлопот с тем, чтобы доказывать свое существование; обязывая меня к экзистированию, оно препятствует мне в том, чтобы этически фальшиво и метафизически неясно делать заключающее движение.

Этическое в нашу эпоху все больше и больше игнорируется, к тому же это игнорирование приводит к такому пагубному последствию, как смешение поэзии и спекуляции, которые дали ход незаинтересованному величию возможное — ти, дабы ухватиться за действительность: вместо того чтобы дать каждому свое, устроили двойную путаницу. Поэзия снова и снова предпринимает попытку воздействовать как действительность, что совершенно непоэтично; спекуляция в рамках своего охвата вновь и вновь желает достичь действительности, уверяя, что помысленное — это действительное, что мышление в состоянии не только мыслить, но и давать действительность, хотя все обстоит прямо противоположным образом; и в то же самое время все больше и больше забывают о том, что значит экзистировать. Время и люди становятся все более и более недействительными, отсюда и эти суррогаты, которые должны заменить утраченное. Люди все больше и больше оставляют этическое, жизнь единичного человека оказывается потревожена не только поэтически, но и всемирно-исторически, что мешает ему экзистировать этически; таким образом, действительность должна добываться другим способом. Однако эта превратно понятая действительность похожа на то, как если бы некое поколение или принадлежащие ему индивидуумы слишком рано состарились и