Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

теперь нужно было бы искусственным образом приобретать юность. Вместо того чтобы этическое экзистирование составляло действительность, эпоха стала преимущественно созерцающей, настолько, что не просто все являются таковыми, но это в итоге выдается за действительность. Люди смеются над монастырской жизнью, а ведь ни один отшельник не жил столь недействительно, как те, кто живут сегодня, потому что отшельник хотя и абстрагировался от всего мира, однако не абстрагировался от самого себя; люди умеют описывать фантастическое положение монастыря — в стороне, в одиночестве леса, в далекой синеве горизонта, — но не думают о фантастическом положении чистого мышления. А ведь патетическая недействительность отшельника намного предпочтительнее, чем комическая недействительность чистого мыслителя; и страстное забвение отшельника, которое отнимает у него весь мир, намного предпочтительнее, чем комическая рассеянность всемирно-исторического мыслителя, который предает забвению самого себя.

С этической точки зрения действительность стоит выше, чем возможность. Этическое хочет как раз уничтожить незаинтересованность возможности, превращая экзистирование в бесконечный интерес. Поэтому этическое хочет помешать всем попыткам внести неразбериху в этот вопрос, напр., намерению этически созерцать мир и людей. Созерцать этически как раз невозможно, потому что есть лишь одно этическое созерцание — самосозерцание. Этическое мгновенно смыкается вокруг единичного индивидуума, предъявляя ему требование экзистировать этически; оно не бахвалится миллионами и поколениями, не хватает наобум все человечество, это для этического столь же нехарактерно, как нехарактерно для полиции арестовывать чистое человечество. Этическое имеет дело с отдельными людьми и, что стоит заметить, — с каждым единичным индивидуумом. Если Бог знает, сколько волос на голове человека, то этическое знает, сколько существует человек, и этическая перепись населения происходит не в интересах общей суммы, а в интересах каждого единичного индивидуума. Этическое требует от каждого человека самого себя; и если оно судит, то судит опять-таки каждого единичного индивидуума — это только тиран и бессильный человек получают удовлетворение от массового истребления. Этическое берется за единичного индивидуума и требует от него воздержания от всякого созерцания, особенно от созерцания мира и людей, потому что этическое, будучи внутренним, не может быть созерцаемо кем-то, кто стоит снаружи; оно может быть реализовано только единичным субъектом, который тогда может знать, что в нем живо — та единственная действительность, которая не превращается в возможность, становясь познанной, и о которой можно знать не только благодаря тому, что ее мыслят, так как это собственная действительность человека, которую он как помысленную действительность, т. е. как возможность, знал прежде, чем она стала таковой, тогда как в отношении действительности кого-то другого он ничего не знал, прежде чем, узнав об этой действительности, не помыслил ее, т. е. не превратил в возможность.

В отношении любой действительности вне меня имеет силу то. положение, что я могу схватить ее только мысленно. Если бы я действительно должен был схватить ее, то я должен был бы уметь превратить себя в другого, в действующего другого, превратить чужую мне действительность в мою собственную, что невозможно. Т. е., если я чужую действительность превращаю в мою собственную, то это не означает, что я, зная о таковой, посредством этого становлюсь другим, но это означает новую действительность, которая принадлежит мне, от другого отличному.

Если я мыслю нечто, что я хочу сделать, но еще не сделал, то это помысленное — каким бы точным оно ни было, даже если его вполне можно было бы назвать помысленной действительностью, — является возможностью. С другой стороны, если я мыслю нечто, что сделал другой, и значит, я мыслю действительность, то я изымаю эту данную действительность из действительности и перевожу в возможность, так как помысленная действительность — это возможность, и она выше, чем действительность, в плане мышления, но не в плане действительности. — В то же время это означает, что с этической точки зрения между двумя субъектами нет никакого прямого отношения. Если я понял другого субъекта, его действительность является для меня возможностью, и эта помысленная действительность относится ко мне qua возможность, т. е. точно также, как моя собственная мысль о чем-то, что я еще не сделал, относится к выполнению помысленного.

Брат Тацитурнус (Стадии на жизненном пути, с. 341) говорит: тот, кто относительно одного и того же предмета постигает заключение ab posse ad esse не так же хорошо, как ab esse ad posse, тот не постигает идеальности, т. е. не понимает таковой, не мыслит ее (речь идет как раз о понимании чужой действительности). Если мыслящий, вооруженный растворяющим[333] posse (помысленная действительность — это возможность), наталкивается на esse, которое он не может растворить, то он должен сказать: это мыслить я не могу.

Итак, он суспендирует мышление — если же, несмотря на это, он все-таки должен, или, вернее, хочет относиться к этой действительности как действительности, то он относится к таковой не мыслительно, а парадоксально. (Здесь можно было бы вспомнить данное ранее определение веры [в сократовском смысле, sensu laxiori, не sensu strictissimo]: объективная неопределенность — именно потому, что растворяющее posse натолкнулось на каменное esse, — удерживаемая в страстной внутренности.)

В эстетическом и интеллектуальном плане будет недоразумением спрашивать, является ли нечто действительным, действительно ли то-то и то-то произошло, — это недоразумение, которое не постигает эстетическую и интеллектуальную идеальность как возможность и забывает, что с эстетической и интеллектуальной точек зрения определять так ранговое отношение — это то же самое, что ставить чувственность выше мышления. — Этически, это правильная постановка вопроса, если спрашивают: «действительно ли нечто?» — однако нужно, пожалуй, заметить, что здесь имеется в виду, что единичный субъект спрашивает самого себя о своей собственной действительности. Этическую действительность другого человека он может постичь, опять же, только посредством мышления, т. е. как возможность.

Писание учит: «Не судите, да не судимы будете»[334]. Это выражено как увещевание и предостережение, но это одновременно является невозможностью. Один человек не может этически судить другого, потому что один человек может понимать другого только как возможность. Если кто-то все же берется судить другого, то он обнаруживает свое бессилие и судит лишь себя самого.

В Стадиях на жизненном пути (с. 342) говорится: «Что действительно свидетельствует о духе, так это два вопроса: 1) возможно ли то, о чем говорится; 2) могу ли я это сделать? Но что говорит об отсутствии такового, так это два вопроса: 1) действительно ли это; 2) сделал ли это мой сосед Кристоферсон, действительно ли он это сделал?». Тем самым вопрос о действительности этически акцентируется. С эстетической и интеллектуальной точек зрения спрашивать о действительности чего-то глупо; с этической точки зрения глупо — спрашивать о действительности чего-то в плане созерцания; однако, спрашивая о чем-то этически, в плане моей