Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

давать существование? Мне очень хорошо известны и я склонен признать справедливыми возражения, которые были высказаны против глупого нападения на философский тезис о тождестве мышления и бытия. Совершенно справедливо звучали возражения на тот счет, что положение о единстве мышления и бытия не должно распространяться на несовершенные экзистенции: так, как будто бы, например, мысля розу, я тем самым ее производил бы. (В этом же смысле с известным презрением по отношению к защитникам принципа противоречия было показано, что последний сильнее всего выказывает себя у самых низких экзистенций, в рациональном отношении между конечными свойствами: впереди и сзади, справа и слева, вверху и внизу и т. д.). Но, следовательно, в отношении более совершенной экзистенции имеет силу положение, что мышление и бытие суть одно? Так, например, в отношении идей. Да, Гегель прав; и все-таки мы и на шаг не двигаемся дальше. Добро, прекрасное, идеи так абстрактны в себе, что они безразличны к экзистенции, причем безразличны по отношению к другой экзистенции, нежели экзистенции мысленной. Следовательно, положение о тождестве мышления и бытия истинно на том основании, что под бытием здесь понимается не что иное, как мышление. Но тогда ответ — это ответ на нечто, о чем невозможно спросить там, откуда вопрос исходит. А ведь единичный экзистирующий человек — это все-таки никакая не идея, его экзистенция — это, пожалуй, нечто другое, нежели мысленная экзистенция идеи? Экзистировать (в смысле: быть вот этим единичным человеком) — это хотя и несовершенство по сравнению с вечной жизнью идеи, но совершенство в соотношении с тем, чтобы не быть вовсе. Такое промежуточное состояние и есть, приблизительно, экзистирование — нечто, что подходит для такого промежуточного существа, каким является человек. Итак, как обстоит дело с предполагаемым тождеством мышления и бытия в отношении такой экзистенции, как единичный экзистирующий человек? Я есть добро, потому что я это мыслю, или же я добр, потому что я мыслю добро? Никоим образом. Я существую, потому что я это мыслю? Защитники философского тезиса о тождестве мышления и бытия сами ведь говорили, что он не имеет силы в отношении несовершенных экзистенций; но разве экзистировать в качестве единичного человека — это совершенная идея-экзистенция? А ведь об этом и спрашивается. И здесь, пожалуй, все наоборот: потому что я существую и являюсь мыслящим, поэтому я мыслю, что я существую. Экзистенция разделяет идеальное тождество мышления и бытия: я должен экзистировать, чтобы быть способным мыслить, и я должен быть способен мыслить (напр., добро), чтобы в нем экзистировать. Экзистировать как этот единичный человек — это не такая несовершенная экзистенция, как, напр., быть розой. Поэтому мы, люди, и говорим: каким бы несчастным ни был человек, всегда есть такое благо, как экзистирование; и я вспоминаю одного очень мрачного человека, который однажды посреди своих страданий, когда он искренне желал себе смерти, взглянув на корзину с картофелем, спросил сам себя, не больше ли у него все-таки радости от экзистирования, чем у картофеля. Однако же быть единичным человеком — это и не чистая идея-экзистенция. Так экзистирует только чистый человек, т. е. тот, который не экзистирует. Экзистенция — это всегда единичное, абстрактное не экзистирует. Было бы недоразумением заключать отсюда, что абстрактное не имеет реальности; но будет также недоразумением — запутывать разговор, спрашивая об экзистенции, или же о действительности в значении экзистенции, применительно к абстрактному. Если тогда экзистирующий спрашивает об отношении между мышлением и бытием, между «мыслить» и «экзистировать», и философия объясняет это отношение как отношение тождества, то она не отвечает на вопрос, так как она не отвечает спрашивающему. Философия объясняет: мышление и бытие суть одно — однако же речь не идет о чем-то таком, что есть то, что оно есть, единственно в силу своего существования, как, напр., роза, которая совершенно не содержит в себе идеи, и, значит, речь также не идет о том случае, когда ясно видно, что такое экзистирование как противоположность мышлению; но мышление и бытие суть одно, когда речь идет о чем-то таком, что настолько абстрактно, что имеет лишь мысленную экзистенцию, и потому его экзистенция сущностно безразлична. Однако таким образом осталось без ответа то, о чем собственно спрашивалось: об экзистировании в качестве единичного человека. Экзистировать: это ведь не означает быть в том же самом смысле, в каком есть картофель, но и не означает также быть в том же самом смысле, в каком есть идея. Человеческая экзистенция содержит в себе идею, но все-таки не является идеей-экзистенцией. Платон помещал идею на второе место в качестве посредника между богом и материей, что же касается человека, то он как экзистирующий, пожалуй, должен быть причастен идее, но сам идеей не является. — В Греции, как и вообще на заре философии, трудность состояла в том, чтобы добиться абстрактного, оставить экзистенцию, которая всегда дает единичное; нынче, наоборот, трудно достичь экзистенцию. С абстракцией все протекает достаточно легко, но вместе с тем человек все больше и больше удаляется от экзистенции, а чистое мышление от экзистенции дальше всего. — В Греции философствование было деянием, а философствующий, соответственно — экзистирующим, он знал совсем немного, но знал это основательно, потому что утром и вечером занимался одним и тем же. Что представляет собой философствование в наши дни и в чем именно, собственно говоря, разбирается в наши дни философ, ибо я не отрицаю, что он знает все? — Философский тезис о тождестве мышления и бытия как раз противоположен тому, выражением чего он, казалось бы, должен быть: он является выражением того, что мышление совершенно оставило экзистенцию, что оно эмигрировало и нашло шестую часть света, где оно абсолютно самодостаточно в абсолютном тождестве мышления и бытия. С абстрактной точки зрения, в воспарившем метафизическом смысле, экзистирование становится в итоге злом, а в юмористическом смысле — в высшей степени langweilig[336] вещью, смешной заторможенностью. И все-таки для этического здесь еще есть возможность удержаться, поскольку этическое акцентирует экзистирование, а абстракция и юмор еще имеют к экзистированию некое отношение. Чистое же мышление, напротив, пережило свою победу и ничего не имеет с экзистенцией, ничего.

Если бы мышление могло давать действительность в значении действительности, а не мысленную реальность в значении возможности, тогда мышление было бы способно забирать существование, отнимать у экзистирующего единственную действительность, к которой он относится как к действительности, т. е. его собственную действительность (так как к действительности другого он относится, как было показано, только мысленно), это означает, что в смысле действительности экзистирующий был бы способен отмысливать сам себя, так что он действительно переставал бы существовать. Хотел бы я знать, намерен ли кто-то принять