Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

всего мира, чтобы довольствоваться этической действительностью другого человека, тогда да, он был бы прав, пренебрегая обменом. Но собственная этическая действительность должна иметь для индивидуума большее этическое значение, чем небо и земля со всем, что на ней находится, большее, чем все 6000 лет мировой истории и чем астрология, ветеринарная наука и все остальное, чего требует время, что с эстетической и интеллектуальной точек зрения является неслыханной ограниченностью. Если же это не так, то хуже для самого индивидуума, потому что тогда у него нет ничего, никакой действительности, ибо что касается всего остального, то максимум, что у него есть, — это отношение возможности.

Переход от возможности к действительности — это, как правильно учит Аристотель[351], κίνησις, движение. На языке абстракции это ни сказать, ни понять невозможно, ибо таковая не может дать движению ни времени, ни пространства, которые предполагают движение или которые предполагает движение. Здесь имеет место остановка, прыжок. Если кто-нибудь скажет, что все это оттого, что я мыслю нечто определенное и не абстрагируюсь, иначе бы я увидел, что никакого перерыва здесь нет, то я лишь повторю свой ответ: все правильно, если мыслить абстрактно, то здесь нет никакого перерыва, но и никакого перехода, так как с абстрактной точки зрения есть все. Если же экзистенция дает движению время и я это воспроизвожу, то прыжок показывается именно так, как он может показываться: или так, что он должен прийти, или так, что он уже был. Давайте возьмем пример из сферы этического. Довольно часто говорилось, что добро имеет награду в самом себе, и в этом отношении будет не только самым правильным, но и самым благоразумным — желать добра. Благоразумный эвдемонист может это очень хорошо понять, он может мысленно, в форме возможности, настолько приблизиться к добру, насколько это возможно, потому что в возможности, как в абстракции, переход — это только кажимость. Но если переход должен стать действительным, все благоразумие в содрогании испускает дух. Действительное время навечно отделяет друг от друга добро и награду, отделяет так основательно, что благоразумие не может соединить их снова, и эвдемонист говорит: «Спасибо, увольте». Конечно же, самое благоразумное — это желать добра, однако не в смысле благоразумия, но в смысле добра. Переход, это вполне ясно, подобен перерыву, страданию. — При чтении проповеди часто возникает иллюзия, которая эвдемонистическим образом превращает в кажимость переход к тому, чтобы стать христианином, в силу чего слушатель оказывается обманут, а переход предотвращен.

Субъективность — это истина; субъективность — это действительность.

Прим. Необходимость должна быть рассмотрена сама по себе. Новая спекуляция лишь усугубила путаницу тем, что привлекла «необходимость» к пониманию всемирной истории, в силу чего возможность, действительность и необходимость оказались перепутаны. В двух словах я постарался показать это в Философских крохах.

3. Одновременность отдельных моментов субъективности в экзистирующей субъективности; одновременность как противоположность спекулятивному процессу

Допустим, спекуляция права в том, что насмехается над делением человека на три части, согласно которому он состоит из души, тела и духа; допустим, это заслуга спекуляции, что она определяет человека как дух и уже внутри этого определения истолковывает душу, сознание и дух как ступени развития в одном и том же субъекте [352], который развивается перед нами; другой вопрос, не возникает ли большая путаница, когда научное прямо переносят на экзистенцию, что может происходить со слишком большой легкостью. С научной точки зрения имеет место восхождение от более низкого к более высокому, и мышление оказывается наивысшим. В понимании всемирной истории имеет место восхождение от более низкого к более высокому: стадии фантазии и чувства остаются позади, последней является стадия мышления как наивысшая. Повсюду приходят к одному и тому же решению: что мышление — это наивысшее; наука все больше и больше отворачивается от примитивного[353] впечатления экзистенции, больше нечего переживать, нечего испытывать, все готово, и задача спекуляции — в том, чтобы рубрицировать, классифицировать, методически упорядочить отдельные мыслительные определения; люди не любят, не верят, не действуют, но они знают, что такое любовь, что такое вера, встает вопрос лишь о месте в системе: так игрок в домино располагает лежащими перед ним костями — игра заключается в том, чтобы составить их вместе. Уже 6000 лет как люди любят и поэты воспевают любовь, так что в девятнадцатом столетии наверняка должны знать, что такое любовь, и теперь задача состоит в том, чтобы отвести ей, и браку в особенности, место в системе, — так как сам профессор женится в рассеянности. Политики обратили внимание на то, что, в конце концов, все войны прекратятся и все будет решаться в кабинетах дипломатов, которые сидят и точками отмечают вооруженные силы и т. д., — только бы в жизни, в конце концов, не произошло то же самое, т. е. люди прекратили бы жить, тогда как профессора и приват-доценты спекулятивно решали бы вопрос об отношении отдельных моментов к чистому человеку. Мне кажется, что подобно тому, как в ужасах даже самой кровопролитной войны есть нечто человеческое, по сравнению с этим дипломатическим спокойствием, так и в омертвелости, в силу которой действительная жизнь становится тенью экзистенции, есть нечто, от чего бросает в дрожь, нечто заколдованное.

С научной точки зрения это может выглядеть вполне приемлемо, что мышление является наивысшим, равно как со всемирно-исторической точки зрения может выглядеть вполне приемлемо, что более ранние стадии остаются позади; но разве поколение индивидуумов, рожденное в наше время, не имеет ни фантазии, ни чувства, разве люди рождены для того, чтобы начать с § 14 в системе? Давайте все-таки, прежде всего, не будем путать всемирно-историческое развитие человеческого духа с отдельными индивидуумами.

В животном мире единичное животное — это просто экземпляр вида, оно самым непосредственным образом участвует в развитии вида, если о таковом хотят вести речь. Когда, напр., порода овец улучшается, рождаются только улучшенные овцы, потому что экземпляр лишь выражает вид. Однако же все, видимо, обстоит иначе в случае отношения индивидуума — который определен как дух — к поколению. Или полагают, что от родителей-христиан так прямо дети-христиане и рождаются? Христианство, по крайней мере, так не считает; напротив, оно полагает, что от родителей-христиан, совершенно так же, как и в язычестве, рождаются грешные дети. Или кто-то считает, что рожденный от родителей-христиан оказывается на один шаг ближе к христианству, чем тот, кто рожден от родителей-язычников, когда, заметьте, и этот последний воспитывается в рамках христианства? И все же современная спекуляция, даже если она в этом прямо не виновата, очень часто способствует именно такой путанице, т. е. индивидуума прямо, без всяких околичностей, рассматривают с точки зрения его отношения