Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

велит людям забыть этическое требование. Я хорошо знаю, что каждый человек — это нечто одностороннее, и не считаю это пороком, но если мода хочет превратить односторонность в нечто тотальное, то это порок. Non omnia possumus omnes имеет силу повсеместно, поэтому и нельзя забывать о своей задаче; а односторонность отчасти должна рассматриваться с грустью, отчасти — проистекать из стойкого решения, что лучше быть чем-то одним по-настоящему основательно, чем во всем халтурить. Каждая примечательная индивидуальность всегда имеет в себе что-то одностороннее, и именно эта односторонность может быть косвенным свидетельством действительного величия индивидуальности, но само величие односторонностью не является. Мы, люди, настолько далеки от реализации идеала, что место № 2, сильная односторонность, является едва ли не самым высшим, что достигается; однако никогда не может быть забыто, что это место № 2. Теперь могли бы сказать, что в таком случае следует поощрить поколение, которое столь односторонним образом хочет лишь быть мыслящим и наукообразным. Однако я бы ответил на это, что несчастье поколения не в том, что оно односторонне, а в том, что оно абстрактно всесторонне. Односторонний человек выказывает ясно и определенно, чего он не хочет иметь; абстрактно всесторонний хочет иметь все с помощью односторонности мышления. Односторонне верующий не хочет, напр., иметь никакого дела с мышлением, односторонне действующий не хочет иметь никакого дела с наукой; односторонность же мышления порождает видимость того, что имеет все: такого рода односторонний имеет веру, страсть, как преодоленный момент — так он говорит, — а сказать это — легче легкого.

4. Субъективный мыслитель: задача субъективного мыслителя, форма субъективного мыслителя, или его стиль

Если опыты в чистом мышлении должны определять, может или нет человек называться мыслителем, то субъективному мыслителю ео ipso будет в этом отказано. Но поскольку он оказывается отвергнут, одновременно идут прахом все экзистенциальные проблемы, и это печальное следствие звучит как тревожное Notabene на фоне ликования современной спекуляции по поводу системы.

Древнее изречение гласит: oratio, tentatio, meditatio faciunt theologum; таким образом, субъективному мыслителю вместе со страстью в экзистенциальной внутренности требуются также фантазия, чувство и диалектика. Но самое главное — это страсть, потому что размышлять, экзистируя, об экзистенции и не приходить при этом в состояние страсти невозможно, так как экзистирование — это неслыханное противоречие, от которого субъективный мыслитель не может абстрагироваться (иначе все идет легко), но в котором он должен оставаться. Для всемирно-исторической диалектики индивидуумы исчезают в человечестве; такая диалектика не в состоянии обнаружить Тебя и Меня, единичного экзистируюшего человека, даже если бы для конкретного изобрели новые увеличительные стекла.

Субъективный мыслитель — это диалектик экзистенциальной направленности; он обладает мыслительной страстью, позволяющей фиксировать качественную дизъюнкцию. Но, с другой стороны, если используется одна только голая качественная дизъюнкция, если она совершенно абстрактно применяется к единичному человеку, то можно оказаться в довольно смешной ситуации: сказать нечто крайне решительное, причем быть правым в сказанном, — и все-таки не сказать даже самого малого. Поэтому в психологическом отношении это, право, весьма примечательно — видеть абсолютную дизъюнкцию, обманчиво превращенную в пустую отговорку. Если за каждое преступление назначать смертную казнь, то это закончится тем, что ни один преступник не будет наказан. То же самое и с абсолютной дизъюнкцией: если только она одна и применяется, то превращается как бы в немую букву, ее нельзя произнести, или произнести ее можно, но она ничего не говорит. Поэтому абсолютная дизъюнкция как принадлежность экзистенции соединена у субъективного мыслителя с мыслительной страстью, он опирается на нее как на последнее решение, которое препятствует тому, чтобы все улеглось в определении количества. Таким образом, он хотя и имеет ее под рукой, однако не так, чтобы, абстрактно апеллируя к ней, как раз препятствовать экзистенции. Субъективный мыслитель обладает, следовательно, эстетической и этической страстью одновременно, вследствие чего возникает конкретное. Все экзистенциальные проблемы — это страстные проблемы, так как экзистенция, если человек осознает ее, дает страсть. Таким образом, размышлять над ней в том ключе, что люди дают выход страсти, значит вовсе не размышлять над ней, значит забыть самую соль вопроса: что человек ведь сам является экзистирующим. Однако же субъективный мыслитель не поэт, даже если он одновременно и поэт, не этик, даже если он одновременно и этик, — но к тому же еще и диалектик, а по сути своей — сам экзистирующий, тогда как экзистенция поэта несущественна по отношению к поэтическому произведению и, равным образом, экзистенция этика несущественна по отношению к учению, а экзистенция диалектика — по отношению к мысли. Субъективный мыслитель — это не ученый человек, а художник. Экзистирование — это искусство. Субъективный мыслитель достаточно эстетичен, чтобы его жизнь получила эстетическое содержание, достаточно этичен, чтобы ее регулировать, достаточно диалектичен, чтобы, мысля, ею владеть.

Задача субъективного мыслителя — понять самого себя в экзистенции. Абстрактное мышление, конечно же, говорит о противоречии, оно говорит об имманентном толчке противоречия, несмотря на то что, отворачиваясь от экзистенции и экзистирования, оно аннулирует трудность и противоречие. Напротив, субъективный мыслитель — это экзистирующий, и все же он — мыслящий; он не абстрагируется от экзистенции и противоречия, он в них остается и все-таки должен мыслить. Итак, во всем своем мышлении он должен мыслить также и то, что сам он — экзистируюший. Но в таком случае у него всегда будет достаточно пищи для размышлений. Что же касается чистого человечества, то с ним очень скоро заканчивают, и со всемирной историей тоже, потому что всемирно-исторический процесс, это голодное чудовище, даже такие гигантские порции, как Китай, Персия и т. д., поглощает не заметив. При абстрактном рассмотрении и с верой тоже заканчивают очень быстро; напротив, субъективный мыслитель, который, в то время как он мыслит, остается при самом себе в экзистенции, будет находить веру неисчерпаемой в процессе того, как она должна будет склоняться в разнообразных casibus жизни. И это никакая не забава, так как экзистенция — это самое трудное для мыслителя, если он должен в ней оставаться, ибо мгновение соизмеримо с высочайшими решениями, и все-таки оно — маленькая исчезающая минута в возможных 70 годах. Пауль Мёллер верно заметил, что придворный шут за один год использует больше острот, чем иной остроумный писатель за всю свою жизнь. И отчего же это происходит, как не оттого, что первый — экзистирующий, который в любое мгновение на день должен быть готов выказать остроумие, другой же остроумен только в отдельные моменты.

Если не хотят поверить, что эта задача — мысля, понимать самого себя в экзистенции — сопряжена с особыми трудностями, то я более чем охотно осмелюсь на следующий опыт: пусть любой из наших систематиков возьмется объяснить мне хотя бы одну из