Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

язычество, то вовсе не знают с определенностью, что такое христианство. Люди просто прочитывают ярмарочный каталог[357], для того чтобы увидеть, что это за время, в которое они живут. Если в повседневной жизни слышат, что торговцы на улице выкрикивают: «Креветки!» — то прежде всего приходят к мысли, что сейчас середина лета, если выкрикивают: «Зелень!» — что весна, если выкрикивают: «Устрицы!» — что зима; но если, как в прошлую зиму, в один и тот же день слышат, что выкрикивают: «Креветки, зелень и устрицы!» — то люди поддаются искушению признать, что наступила полная сумятица и мир не выстоит до Пасхи. Однако возникает впечатление еще большего замешательства, если на мгновение обратить внимание на то, что заявляется в ярмарочном каталоге как писателями, так и издателями, которые в высшей степени стали созвучными голосами в литературе. Summa summarum время, в которое мы живем, чрезвычайно бурное, по меньшей мере — чрезвычайно запутанное.

Чтобы получить передышку, крайне необходимую изнуренной христианской терминологии, которая, будучи глубоко спокойной и неисчерпаемой, очень скоро стала запыхавшейся и ничего не говорящей, и чтобы, насколько это возможно, избежать давки, я решил обходить молчанием имя христианства и удерживаться от выражений, которыми снова и снова бросаются и перебрасываются в обсуждениях. Вся христианская терминология захвачена спекуляцией, так как спекуляция и есть христианство; даже газеты используют наивысшие догматические выражения как остроумные ингредиенты, и пока политики обеспокоены в ожидании банкротства государства, возможно, значительно большее банкротство предстоит в мире духа, потому что понятия постепенно упраздняются и слова приходят в такое состояние, что значат все, и поэтому спор иногда столь же смешон, как и единодушие. Потому что всегда ведь смешно, если спор идет о словах, которые ни к чему не обязывают, и если на таких словах приходят к согласию; но когда даже самое твердое слово стало ни к чему не обязывающим, что тогда? Подобно тому как старый человек, который потерял зубы, медленно пережевывает тем, что у него осталось, так и современная христианская речь о христианстве утратила силу энергичной терминологии, чтобы кусаться, и все, что осталось, это беззубое «мямлянье».

Мне вполне ясно, что путаница с христианством произошла оттого, что его сместили на одну стадию назад в жизни. То, что мы становимся христианами, будучи еще детьми, привело как раз к принятию того, что человек и есть то, что он ката κατα δυναμιν[358] антиципировал. Поэтому крещение детей может быть вполне оправданным и похвальным и как искренний интерес церкви, в смысле защиты от всяких фантазеров, и как прекрасная забота благочестивых родителей, однако позднее ответственность лежит на самом индивидууме. Но было и остается смешным видеть людей, которые являются христианами единственно в силу свидетельства о крещении и по случаю праздников ведут себя à la христиане; потому что самое смешное, чем может стать христианство, — это тем, что в тривиальном смысле называют обычаями и нравами. Быть преследуемой, ненавистной, подвергаться глумлению и насмешкам или же стать благословенной и превозносимой — это подобает наиболее могущественной силе, но стать смирной coutume[359], bon ton[360]и тому подобным — это ее абсолютная противоположность. Надо только попытаться это вообразить. Королю подобает быть любимым своим народом, почитающим его величие; если же дела плохи, тогда он может, пожалуй, быть свергнут с престола в результате восстания, может пасть в сражении, может томиться в государственной тюрьме, вдалеке от всего, что напоминает о нем; но король, превратившийся в суетливого наемного слугу, исключительно хорошо ощущающего себя на своем месте, — это еще более вопиющее превращение, нежели если бы он был убит. С другой стороны, может показаться смешным, что христиане иногда, например при погребении, прибегают к языческому выражению об элизиуме и тому подобном; но смешно также и то, что когда умирает человек, для которого христианство совершенно ничего не значило, никогда не значило даже столько, чтобы он мог захотеть бросить его, пастор «без всяких околичностей» у могилы препровождает его в вечное блаженство, как оно понимается в христианской терминологии. Не нужно мне напоминать о том, что всегда следует сохранять разницу между видимой и невидимой церковью и что никто не может осмелиться судить сердца. Не нужно, о, далеко не нужно. Но если бы человек стал христианином и дал себя окрестить в более зрелом возрасте, тогда могла бы идти речь о своего рода гарантии того, что христианство имеет для крещеного некое значение. Пускай за Богом остается право судить сердца! Но если человек окрещен 14 дней от роду, если это считается за удобство — оставаться de nomine христианином, если отречение от христианства принесло бы лишь неприятности и затруднения, если суждение современников в этом случае, как уже говорилось, было бы примерно таким: «как-то нелепо с его стороны — делать из этого такой шум», — тогда нельзя все же отрицать, что принадлежность к видимой церкви стала весьма сомнительным свидетельством того, что человек действительно является христианином. Видимая церковь так расширяется, что в итоге отношение переворачивается, и если когда-то требовались сила и твердость в убеждении, чтобы стать христианином, то теперь, даже если это выражение и не заслуживает похвалы, требуются энергия и мужество, чтобы прекратить быть таковым, тогда как для того, чтобы быть христианином, требуется лишь бездумие. Крещение детей все равно, конечно, можно отстоять, а посему не требуется вводить никакого нового обычая; но поскольку все изменилось, то духовенство должно само видеть, что если некогда — когда было совсем немного христиан — его задачей было привлечь людей к христианству, то теперь задача должна состоять в том, чтобы привлечь их по возможности посредством отпугивания, ибо несчастье ведь в том, что они в определенном роде являются христианами. Когда христианство пришло в мир, человек не был христианином, и трудность заключалась в том, чтобы стать таковым; теперь трудность при становлении христианином та, что человек должен самостоятельно превратить свое первое бытие-христианином в возможность для того, чтобы стать христианином в истинном смысле. И трудность тогда значительно больше, потому что это должно происходить безмолвно в самом индивидууме, без какого-либо решающего действия вовне, чтобы не вылиться в анабаптистскую ересь или тому подобное. Уже ведь и в отношении внешнего мира каждый знает, что подпрыгнуть вверх и приземлиться снова на то же самое место — это самый сложный из всех прыжков, и прыжок становится легче, если между местом, где стоит прыгающий, и местом, где прыжок должен завершиться, образуется интервал, — и точно так же самым трудным будет то решение, при котором решающий не отдален от него (в отличие, например, от того, кто, не будучи