Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

сути язычеством, потому что не может же спекуляция отрицать, что язычество обладало спекуляцией. — Я охотно допускаю, что спекуляция говорит в известном смысле совершенно последовательно, однако эта последовательная речь одновременно показывает, что перед улаживанием вопроса не было достигнуто никакой предварительной договоренности, предположительно потому, что не смогли найти третью сторону, на которой спорящие партии должны были бы встретиться.

Но даже если спекуляция признает разницу между христианством и спекуляцией, пускай даже лишь на том основании, чтобы иметь удовольствие опосредовать, если она все же не определяет и не показывает принципиальным образом эту разницу, тогда следует спросить: не является ли опосредование идеей спекуляции? Итак, когда проводится опосредование между двумя противоположностями, противоположности (спекуляция — христианство) оказываются не равны перед примиряющим, но христианство оказывается моментом внутри спекуляции, и спекуляция получает перевес, потому что она имела перевес и потому что мгновение равновесия, когда противоположности уравновешиваются друг против друга, не наступало. Когда проводится опосредование между двумя противоположностями, и таковые опосредуются в более высоком единстве, то противоположности, наверняка, могут быть равноправны, потому что ни одна из них не является противоположностью по отношению к спекуляции; но когда одна противоположность — это сама спекуляция, а другая — противоположность по отношению к спекуляции, и они опосредуются, а опосредование является идеей спекуляции, то весь разговор о противоположности по отношению к спекуляции — иллюзорное движение, ибо примиряющая сила — это сама спекуляция (именно ее идея, каковой является опосредование). Внутри спекуляции тому, что предъявляет требование быть спекуляцией, можно отвести соответствующее место, а противоположности опосредовать, а именно, те противоположности, которые совпадают в том, что каждая из них является для себя спекулятивной попыткой. Если спекуляция, таким образом, проводит опосредование между учением элеатов и учением Гераклита, то это может быть вполне верный шаг, так как учение элеатов не относится к спекуляции как противоположность, но само спекулятивно, и то же самое касается учения Гераклита. Другое дело, если противоположность является противоположностью по отношению к спекуляции в принципе. Если здесь должно проводиться опосредование (а опосредование — это ведь идея спекуляции), то это будет означать, что спекуляция судит между собой и своей противоположностью и сама является, следовательно, и разбираемой стороной, и судьей. Или это должно означать, что спекуляция заранее принимает, что у нее вообще не может быть никакой противоположности, так что любая противоположность является относительной в силу того, что имеет место внутри спекуляции. Но это ведь как раз и есть то, что следовало выяснить в рамках предварительной договоренности. Может быть, спекуляция потому так и опасается ясно показать, что такое христианство, потому так и торопится пустить в ход опосредование и рекомендует его, что должна бояться наихудшего, если станет ясно, что такое христианство. Спекуляция ведет себя с опосредованием христианства точно так же, как мятежное правительство, которое, захватив власть в государстве и сместив короля, действует при этом от его имени.

Однако же проблематичность того, что христианство должно быть моментом внутри спекуляция, вынудило, конечно, спекуляцию к некоторому подыгрыванию. Она приняла титул «христианская», вознамерившись признать христианство благодаря добавлению этого прилагательного, подобно тому как иногда при заключении брака в знатных семьях образуется составное имя из обеих фамилий или же когда торговые дома объединяются в одной фирме, которая носит при этом оба имени. Если бы все было так легко, как это считается: что стать христианином — это сущий пустяк, — тогда христианство должно было бы, право же, быть счастливо, что оно сделало такую выгодную партию и обрело честь и достоинство, почти равные спекуляции. Если же, напротив, стать христианином — это труднейшая из всех задач, тогда, скорее, благородный спекулянт получает выгоду, коль скоро ему через фирму обеспечено бытие христианином. Однако стать христианином — это, действительно, сложнейшая из всех задач, потому что эта задача, оставаясь одной и той же, варьируется по отношению к способностям соответствующих индивидуумов. Это не так по отношению к дифференцированным задачам. Например, в том, что касается познания, «светлая голова» имеет прямое преимущество перед ограниченным человеком, но это не так в отношении веры. Если вера требует, чтобы человек оставил свой разум, тогда верить становится равно трудно как для разумнейшего, так и для самого ограниченного, или для первого это становится даже труднее. Здесь снова обнаруживается вся проблематичность превращения христианства в учение, где дело идет о понимании, ибо тем самым становление христианином оказывается лежащим в области различий. Чего тогда здесь не хватает? Предварительной договоренности, где устанавливается статус каждой из сторон, прежде чем будет учреждена новая фирма. — Но пойдем дальше: эта христианская спекуляция спекулирует тогда внутри христианства. Однако же, такая спекуляция — это нечто иное, нежели instrumentalis разума, и нечто иное, чем спекуляция, которая совершенно последовательно, ибо она была лишь спекуляцией внутри христианства, допускала, что есть нечто истинное в философии, что неистинно в теологии. При таком понимании спекулирование внутри некой предпосылки, на которую и указывает христианская спекуляция с помощью предиката «христианская», совершенно в порядке вещей. Но если затем эта спекуляция, которая начинает с предпосылки, идет дальше и дальше и, в конце концов, «заспекулирывает»[367] предпосылку, т. е. устраняет ее, — что тогда? Ну, тогда весь разговор о предпосылке был очковтирательством. О жителях Мольса[368] рассказывают, что они, тронутые видом дерева, которое согнулось над водой, подумав, что дерево хочет пить, решили помочь ему. С этой целью сначала один ухватился за дерево, следующий — за его ноги, и таким образом они сообща образовали целую вереницу, желая помочь дереву, и все это при той предпосылке, что первый прочно держится. Ибо именно первый был предпосылкой. Но что происходит? Внезапно он отпускает руки, чтобы поплевать на ладони, чтобы можно было еще лучше держаться, — и что тогда? Да, тогда жители Мольса падают в воду, — а почему? Потому что была оставлена предпосылка. Спекулировать внутри предпосылки и, в конце концов, «заспекулировать» предпосылку — это совершенно такой же фокус, как внутри гипотетического «если» мыслить нечто столь очевидное, что оно обретает власть превращать гипотезу, внутри которой оно только и имеет свою силу, в действительность. — А о какой предпосылке может вообще идти речь по отношению к так называемой христианской спекуляции, как не о той, что христианство — это прямая противоположность спекуляции, что оно — нечто чудесное, абсурдное, требующее от единичного индивидуума экзистировать в нем, а не тратить время на спекулятивное понимание. Если теперь внутри этой предпосылки должно осуществиться спекулирование, то задача спекуляции будет скорее заключаться в том, чтобы погружаться в невозможность спекулятивного понимания христианства, — что прежде обозначалось как задача простого мудреца.

Но спекулянт, возможно, скажет: «Если христианство должно быть