Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

христианином, должен решить, хочет ли он стать таковым), но где дело как будто бы уже решено. В этом случае трудность решения двоякая: прежде всего та, что первое решение является кажимостью, возможностью, и затем уже само решение. Если я не христианин и решение заключается в том, чтобы стать таковым, то христианство помогает мне сосредоточить внимание на решении и дистанция между нами помогает мне, подобно тому как разбег помогает прыгающему; если же дело уже как будто бы решено, если я уже христианин (т. е. окрещен, что все-таки является только возможностью), то нет ничего, что помогает мне воистину сосредоточить внимание на решении, но, наоборот (что увеличивает трудность), есть нечто, что препятствует мне сосредоточиться на нем, а именно: кажущееся решение. Кратко: легче стать христианином, если я им не являюсь, чем стать христианином, если я являюсь таковым; и это решение остается за тем, кого крестили в детстве.

Что такое крещение без усвоения? Да, это возможность того, что крещеный ребенок может стать христианином, ни больше ни меньше. Здесь можно было бы увидеть параллель: точно так же, как нужно родиться, появиться на свет, чтобы стать человеком, ибо ребенок еще не является таковым, точно так же нужно быть и крещеным, чтобы стать христианином. Для взрослого, который не был крещен ребенком, имеет силу следующее: он становится христианином через крещение, поскольку крещение может выступить для него как усвоение веры. Отнимите у христианства усвоение — и в чем тогда будет заслуга Лютера? Но откройте его и почувствуйте в каждой строчке мощное пульсирование усвоения, почувствуйте его в трепещущей стремительности всего стиля, у которого позади как будто постоянно нависает та гроза ужаса, что сразила Алексия и создала Лютера[361]. Разве папизм не обладал в изобилии объективностью и объективными определениями и объективным, объективным и еще раз объективным? Чего не хватало ему? Усвоения, внутренности. «Aber unsere spitzfindigen Sophisten sagen in diesen Sacramenten nichts von dem Glauben, sondern plappern nur fleissig von den wirklichen Kräften der Sacramente (объективное), denn sie lernen immerda, und kommen doch nimmer zu der Erkentniss der Wahrheit»[362] (Von der babylonischen Gefangenschaft, маленькое издание Герлаха, т. 4, с. 195). Но на этом пути они все-таки должны были бы прийти к истине, если бы объективность была истиной. Пускай тогда это будет десять раз истинно, что христианство заключается не в различии, пускай святая человечность христианства, состоящая в том, что оно может быть усвоено всеми, будет блаженнейшим утешением земной жизни, но должно ли, обязано ли это пониматься таким образом, что каждый безоговорочно является христианином просто в силу того, что он был крещен, когда ему было четырнадцать дней от роду? [363] Быть христианином — это не вопрос удобства, недалекий человек будет экзистировать в нем точно так же, как и мудрец, и тогда «быть христианином» окажется чем-то иным, нежели иметь в шуфлядке свидетельство о крещении и предъявлять его, когда зачисляют в студенты или когда хотят справить свадьбу; чем-то иным, нежели всю жизнь проходить со свидетельством о крещении в жилетном кармане. Однако «быть христианином» постепенно превратилось в нечто такое, что присуще всем безоговорочно и в смысле ответственности касается скорее наших родителей, чем нас самих: они должны не упустить окрестить ребенка. Отсюда проистекает один примечательный феномен, возможно, не такой уж и редкий в христианстве: в человеке, который относительно себя уже укрепился в мысли, что его родители позаботились о его крещении, и тем самым считает дело решенным, если он теперь сам становится отцом, в нем совершенно справедливо просыпается забота окрестить своего ребенка, так что забота о том, чтобы стать христианином, переходит от самого индивидуума к тому, кто его опекает. В качестве опекающего отец заботится о том, чтобы ребенок был окрещен, возможно, имея в виду все те неудобства с полицией и неприятности, которым будет подвержен ребенок, если окажется не крещен. Потусторонняя вечность и торжественная серьезность решения суда (где, нужно заметить, должно быть решено, был ли я христианином, а не то, позаботился ли я в качестве опекающего о том, чтобы мой ребенок был крещен) превращаются в уличную сцену или сцену в паспортном бюро, куда стекаются умершие со своими свидетельствами от дьяка. Пускай тогда будет десять раз истинно, что крещение — это божественный правительственный паспорт в вечность; но если легкомыслие и мирская жизнь намерены использовать его как пропуск, будет ли оно тогда таким паспортом? Крещение — это ведь не кусок бумаги, которую выписывает дьячок, записывая к тому же иногда неправильно; крещение — это все-таки не просто внешний факт, что такой-то крещен 7 сентября в 11 часов. То, что время, экзистенция во времени становятся решающими для вечного блаженства, — это вообще такой парадокс, какой язычество не могло и помыслить; однако решить все дело в возрасте четырнадцати дней 7 сентября в течение пяти минут — это, кажется, все-таки чересчур парадоксально. Не хватает только еще, чтобы человек уже в колыбели был поверен в разные дела, приписан к такому-то и такому-то гражданскому положению и т. д., тогда бы он уже в возрасте четырнадцати дней решил все наперед — если только не захочет позднее пересмотреть свое решение, что он вполне может найти заслуживающим хлопот, например, в отношении спроектированного брака, однако, по всей видимости, не в отношении христианства. Смотрите, некогда в мире было так, что если все рушилось для человека, оставалась все же надежда стать христианином; теперь же каждый является христианином и самым различным образом подвергается искушению забыть... стать таковым.

При таком положении в христианском мире (сомнительность спекуляции, с одной стороны, и то, что все люди безоговорочно являются христианами — с другой) становится все труднее и труднее обрести исходный пункт, если человек хочет знать, что такое христианство. Спекуляция выводит именно язычество как результат христианства, а то, что каждый, будучи крещеным, безоговорочно является христианином, превращает христианский мир в крещеное язычество. Поэтому я обратился к язычеству, а именно к Древней Греции как представительнице интеллектуальности и ее величайшему герою, Сократу. После того как я был вооружен знанием язычества, я попытался, отталкиваясь от него, найти решающее отличие. Было ли поэтому христианство предметом эксперимента — это другой вопрос, однако же было получено достаточно, чтобы утверждать, что если современной христианской спекуляции сущностно принадлежит категория, общая с язычеством, то современная спекуляция не может быть христианством.

2. Важность предварительной договоренности относительно того, что такое христианство, прежде чем может зайти речь об опосредовании христианства и спекуляции; отсутствие договоренности благоприятствует опосредованию, вместе с тем это же отсутствие делает