Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Эксперимент касался того, что вопрос о вечном блаженстве решается во времени благодаря отношению к чему-то историческому, т. е. того, что я и называю теперь христианским. Никто, пожалуй, не будет отрицать, что учение христианства, представленное в Новом Завете, говорит о решаемом во времени вопросе о вечном блаженстве индивидуума, и решаемом благодаря отношению к христианству как чему-то историческому. И чтобы не растревожить, не пробудить мысль о вечной погибели[364], хочу заметить, что я говорю лишь о позитивном, следовательно, о том, что веруюший становится во времени уверен в своем вечном блаженстве благодаря отношению к чему-то историческому. Чтобы не вызывать лишнего беспокойства, я не хочу также приводить другие христианские определения; все они заключены в этом одном и могут быть последовательно из него выведены, и именно это определение формирует острейшую противоположность язычеству. Лишь снова повторю: я не решаю, право ли христианство. Как я уже сказал в указанном произведении и в чем постоянно признаюсь, моя крошечная заслуга, если о таковой должна идти речь, состоит исключительно в выдвижении проблемы.

Однако же, как только я называю христианство и Новый Завет, так начинаются нескончаемые размышления. Нет ничего легче для спекуляции, чем найти то или другое место в Писании, на которое она может сослаться в свою faveur[365]. И все же ни разу спекуляция предварительно не разъяснила, в каком смысле хочет она использовать Новый Завет. То без всяких околичностей заявляется, что Новый Завет лежит в сфере представления, из чего, кажется, следует, что исходя из него нельзя аргументировать; то делается много шума из того, что речь идет о признании авторитета Библии, раз уж спекуляция находит место из Библии, на которое она может сослаться.

Предварительная договоренность о том, что есть что, о том, что такое христианство, прежде чем браться разъяснять его — чтобы вместо прояснения христианства сами не выдумали что-то и не разъясняли это в качестве христианства, — такая предварительная договоренность является в высшей степени и решительно важной. Это совещание обеих партий перед арбитражной комиссией (так что опосредование не может быть одной из партий и одновременно комиссией, перед которой проходит совещание), кажется, совершенно не заботит спекуляцию, она, скорее, просто хочет иметь свою выгоду от христианства. Подобно тому как в чем-то малом вполне вероятно нашелся тот или другой человек, который беспокоился как раз не о том, чтобы понять Гегеля, а о той выгоде, которую он будет иметь, пойдя даже дальше, чем Гегель, точно так же довольно соблазнительно — пойти дальше по отношению к чему-то столь великому и значительному, как христианство. При этом, конечно, нужно иметь при себе христианство, не ради него самого, но чтобы с продвижением дальше все вышло благополучно. — С другой стороны, размышление о том, что такое христианство, не должно превратиться в ученое размышление, потому что в тот же момент, как это было показано в первой части данного сочинения, мы вступим на путь аппроксимирования, которое никогда не может завершиться. Опосредование между христианством и спекуляцией становится тогда невозможным по другой причине: такое размышление не может завершиться.

Следовательно, вопрос о том, что такое христианство, должен быть рассмотрен не ученым образом и не партийным, где предполагается, что христианство — это философское учение, потому что тогда спекуляция оказывается чем-то большим, нежели партия, или одновременно и партией и судьей. Поэтому вопрос должен рассматриваться в аспекте экзистенции, и тогда на него мог бы быть получен ответ, причем короткий ответ. В то время как можно услышать, что некий ученый теолог положил всю свою жизнь на то, чтобы ученым образом исследовать учение Писания и церкви, это было бы, право, смешным противоречием, если бы экзистирующий, который в аспекте экзистенции спросил, что такое христианство, должен был потратить на рассмотрение этого вопроса всю свою жизнь, — ибо когда, в таком случае, он должен был бы в нем экзистировать?

Вопрос о том, что такое христианство, не должен поэтому смешиваться с объективным вопросом об истине христианства, который мы обсуждали в первой части этого сочинения. Объективно вполне можно спросить о том, что такое христианство, если спрашивающий хочет объективно представить это перед собой и так удерживать независимо от того, истинно оно или нет (истина — это субъективность). Спрашивающий избавляет себя тогда от всех высокопочитаемых хлопот с доказательством истины христианства, а также и от всего спекулятивного поторапливания, требующего идти дальше; он желает покоя, ему не надо ни рекомендаций, ни спешки, но лишь узнать, что это такое.

Или же нельзя узнать, что такое христианство, если ты сам не христианин? Все аналогии, кажется, говорят в пользу того, что это можно узнать, и само христианство должно рассматривать как ложных христиан тех, кто лишь знает, что такое христианство. Дело опять же запутывается из-за того, что все выглядит таким образом, словно христианином ты являешься в силу того, что был сразу крещен ребенком. Однако, когда христианство пришло в мир или когда оно вводится в языческой земле, тогда ведь оно не перечеркнуло и не перечеркивает современное поколение взрослых, завладевая лишь маленькими детьми. Тогда было все в полном порядке: было трудно стать христианином, и люди не занимались тем, чтобы понять христианство; нынче же мы почти достигли того пародийного состояния, когда дело вовсе не в том, чтобы стать христианином, но трудной и хлопотной задачей является как раз понять его. Тем самым все переворачивается: вместо того чтобы христианство сущностно относилось к экзистенции и трудность состояла в том, чтобы стать христианином [366], христианство превращается в род философского учения, и трудность теперь, совершенно справедливо, заключается в понимании. Так и вера оказывается свергнута с престола по отношению к пониманию, вместо того чтобы совершенно справедливо быть максимумом в том случае, когда трудностью является становление христианином. — Возьмем языческого философа, которому было возвещено христианство — однако же, не как философское учение, которое ему надлежит понять, но с вопросом, хочет ли он быть христианином, — разве же не сказали ему прежде, что такое христианство, для того чтобы он мог сделать свой выбор?

Следует тогда подтвердить, что можно знать, что такое христианство, не будучи при этом христианином. Другое дело, можно ли знать, что такое быть христианином, не будучи таковым, — это должно быть отвергнуто. Зато каждый христианин должен одновременно знать, что такое христианство, и быть в состоянии сказать это, коль скоро он сам стал таковым. Я думаю, нельзя сильнее выразить всю проблематичность того, что человек становится христианином в возрасте четырнадцати дней, чем напомнив о том, что с