Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

и все аналогии подтверждают правильность этого положения: чем меньше внешнее, тем больше внутреннее, — если оно воистину присутствует; но, одновременно, чем меньше внешнего, тем больше возможность того, что внутренность отсутствует вовсе. Внешнее — это сторож, который будит спящих, внешнее — это заботливая мать, которая кличет свое дитя, внешнее — это призыв, который ставит солдат на ноги, внешнее — это генеральский марш, который помогает напрячь усилия; однако отсутствие внешнего может означать, что сама внутренность внутренне призывает человека, — эх, но оно может и означать, что внутренность отсутствует.

Однако же не только этим то, что я хотел бы называть введением в становление христианином, крайне отличается от того, что обычно называют введением, но оно также крайне отличается от введения в христианство, если исходят из того, что христианство — это учение. Такое введение не ведет к тому, чтобы стать христианином, но в лучшем случае — к тому, чтобы посредством всемирно-исторического рассмотрения увидеть преимущество христианства перед язычеством, иудейством и т. д.

Введение, за которое я принимаюсь, заключается в том, чтобы, отталкивая, сделать трудным становление христианином, и понимает христианство не как учение, но как экзистенциальное противоречие и экзистенциальное сообщение; и посему вводит не всемирно-исторически, но психологически, обращая внимание на то, сколь многое должно быть прожито и как, право, это трудно — сосредоточиться на трудности решения. Я повторяю снова то, что уже часто говорил, но не могу повторять слишком часто и ради себя самого, потому что это занимает меня глубоко внутренне, и ради других, чтобы не внести путаницу; итак, я повторяю: это введение может затруднить становление христианином именно тому, кто не является простым, ограниченным человеком. Конечно, и от последнего, как я полагаю, требуется крайнее напряжение, чтобы стать христианином, и никто не может облегчить ему эту задачу, однако каждая сущностная экзистенциальная задача относится к каждому человеку одинаково и поэтому составляет трудность соразмерно тому, насколько одарен индивидуум. Таким образом, владеть самим собой столь же трудно для смышленого, как и для ограниченного человека, возможно, даже труднее, потому что его смышленость поможет ему многими хитроумными отговорками. Понять, что человек совершенно немощен (это прекрасное и глубокое выражение для богоотношения), равно трудно как для превосходно одаренного короля, так и для убогого нищего, возможно, для первого даже труднее, поскольку он слишком легко поддается тому искушению, что он способен на очень многое. Точно так же обстоит дело и с тем, чтобы стать и быть христианином. И если образование и тому подобное сделали бытие христианином слишком легким, то тогда, пожалуй, совершенно в порядке вещей, что некий единичный индивидуум по мере своих скудных сил пытается сделать это трудным, конечно же, если он не делает это труднее, чем оно есть. — Но чем больше образования и знания, тем труднее стать христианином.

Если диалог Гиппий рассматривать как введение в то, что такое прекрасное, то в нем найдут некоторую аналогию тому роду введения, о котором я говорю. Т. е. после того, как были предприняты некоторые попытки разъяснить, что такое прекрасное, и все они были отклонены, диалог заканчивается словами Сократа, что он получил от беседы ту пользу, что узнал, что это трудно. Прав ли Сократ, когда предлагает такую трактовку, согласно которой прекрасное является идеей и не относится к экзистированию, я не буду решать. Но если в христианском мире самыми различными путями дело дошло, кажется, до забвения того, что такое христианство, то будет справедливо считать подходящим такое введение (нет и речи о том, что лишь оно является единственно правильным в отношении становления христианином), которое, вместо того чтобы походить на обычные введения (и одновременно — наемных слуг, которых гостиницы рассылают, чтобы те распознавали путешествующих на таможне и рекомендовали им свой трактир), заканчивается тем, что затрудняет становление христианином, даже если оно одновременно пытается показать, что такое христианство. Смотрите, трактир нуждается в путешествующих; в случае с христианством не будет ли все-таки более адекватным именно людей понимать как тех, кто нуждается в христианстве. Разница между тем, чтобы знать, что такое христианство (легчайшее), и тем, чтобы быть христианином (труднейшее), не совпадает со взглядом на прекрасное или со взглядом на учение о прекрасном. Если бы диалог Гиппий прояснил, что такое прекрасное, не осталось бы ничего, что было бы затруднено, и этот диалог не имел бы ничего, что соответствовало бы двойственности нашего предприятия: оно проясняет, что такое христианство, но при этом лишь затрудняет становление христианином. Но если стать христианином — это нечто трудное и речь идет об абсолютном решении, то не может быть никакого иного введения, кроме отталкивающего, которое именно посредством отталкивания обращает внимание на то, что речь идет об абсолютном решении. Поэтому даже с помощью самого длинного введения, движущегося в направлении решения, не делается ни единого шага, приближающего к решению, ибо в противном случае оно не будет абсолютным решением, качественным прыжком, и, вместо того чтобы получить помощь, человек окажется одурачен. Однако то, что даже самое большое введение не подводит ни на шаг ближе к тому, во что оно вводит, выражает все то же: что введение может быть только отталкивающим. Философия предлагает прямое введение в христианство, историческое и риторическое делают то же самое, и это удается, потому что вводят в учение, а не в то, чтобы стать христианином.

Секция II. Сама проблема

Вопрос о вечном блаженстве индивидуума решается во времени благодаря отношению к чему-то историческому, что к тому же еще исторично таким образом, что в его состав включено нечто, что по самой своей сути не может стать историческим и, следовательно, должно стать таковым в силу абсурда

Эта проблема является патетически-диалектической. Патетическое заключено в первой части, так как патетическое отношение к вечному блаженству кульминирует в страсти человека. Диалектическое заключено во второй части, и трудность состоит как раз в том, что проблема составлена указанным образом. Любить — это непосредственный пафос, относиться к вечному блаженству — это непосредственный пафос в сфере рефлексии; диалектическое заключается в том, что вечное блаженство — принимая, что индивидуум относится к нему патетически правильно, — само делается диалектическим при ближайших определениях, что опять же действует как стимул к тому, чтобы довести страсть до крайности. Если человек, экзистируя, выражает и долгое время выражал, что он оставляет и оставлял все, для того чтобы относиться к абсолютному телосу, то получается, что есть определенные условия, содействующие тому, чтобы довести страсть до максимально возможного напряжения. Уже для относительного пафоса диалектическое все равно что масло для огня — оно многократно увеличивает его внутренний объем и интенсивно