Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

такого признания, даже у юстицсоветников, да вдобавок еще у юстицсоветника, который созерцает всемирную историю, значит, пожалуй, у необычного юстицсоветника, — хотя нет, я ведь забываю про время, в которое мы живем: теоцентрическое девятнадцатое столетие, теперь мы все созерцаем всемирную историю — с точки зрения Бога. Но давайте забудем юстицсоветника и всемирную историю и то, что они оба могут промеж собой решить; смотрите, когда высокий чиновник или сам король объезжает земли, чтобы проверить финансы, неверному чиновнику удается, пожалуй, иногда иметь кассу в порядке на день проверки, и он думает: только бы перенести этот день, а затем все снова пойдет по-старому. Но отречение не король, который проверяет кассу у другого человека, — оно владеет собственным знанием индивидуума, которое тот имеет о себе. Таким образом, отречение и не разъезжающий: оно остается при индивидууме для того, чтобы каждый день сделать днем инспекции, если только его не выставят за дверь, в результате чего все оказывается потеряно и что, конечно же, не является опосредованием. Но если отречение остается и никогда не дремлет, если оно оказывается под рукой даже при самом малейшем отклонении и не сходит со своего места, сопровождая индивидуума и тогда, когда он покидает дом (независимо от того, предпринимает ли он теперь нечто великое или незначительное), если оно живет дверь в дверь с его самыми тайными мыслями, что тогда, где остается тогда опосредование? Я думаю, снаружи.

Что же такое опосредование, коли оно хочет внедриться в этическое и этико-религиозное? Оно — жалкое изобретение человека, который оказался неверен самому себе и отречению; оно — мошенничество апатичности, и все же дерзкое мошенничество, которое одновременно выдает себя за отречение, что крайне опасно, точно так же, как если вор выдает себя за полицейского. И в более скромных вещах обнаруживается то же самое. Человек выдерживает полгода, может, год воодушевленной работы ради того или иного предприятия, не спрашивая о вознаграждении, о том, будет ли что-то достигнуто, о гарантии и залоге, потому что воодушевление в состоянии неопределенности выше всего этого; но затем человек утомляется, и тогда он хочет определенности, по крайней мере, хочет что-то получить за свои хлопоты. А когда люди утомляются по отношению к вечному, становятся расчетливыми, как торгаш-еврей, чувствительными, как обабившийся пастор, сонными, как глупая женушка; когда они больше не в состоянии постичь истину экзистенции (т. е. экзистирования) как время влюбленности и как вдохновенный бег в неизвестное — тогда приходит опосредование. Быть влюбленным полгода и безоглядно всем рисковать — о таком можно услышать, но потом, потом человек должен еще и получить девушку и, в итоге, напрячь свое усталое тело в привилегированной брачной постели. А по отношению к релятивному телосу опосредование все же может иметь свое значение, и таковой должен примириться с тем, чтобы быть опосредуемым, потому что было бы неразумно относиться к релятивному телосу абсолютным образом. Однако абсолютный телос есть лишь тогда, когда индивидуум относится к нему абсолютным образом, и поскольку, будучи вечным блаженством, он относится к экзистирующему, они не могут обрести друг друга или спокойно принадлежать друг другу в экзистенции, т. е. во временности, подобно тому как действительно могут обрести друг друга во времени юноша и девушка, поскольку оба являются экзистирующими. Но что это значит, что они не могут обрести друг друга во времени? — Это знает каждый влюбленный, это значит, что время здесь — это время влюбленности. По отношению к релятивному телосу часть времени — это время влюбленности, а потом приходит время определенности; поскольку же вечное блаженство находится в большем почете, чем маленькая мисс и даже королева, то, конечно, совершенно в порядке вещей, что время влюбленности должно становиться несколько длиннее, — но нет же, не несколько длиннее, так как вечное блаженство — это не нечто, пользующееся большим почетом, чем королева, но абсолютный телос, и тогда ведь совершенно в порядке вещей, что все время экзистенция как таковая — это время влюбленности.

По сравнению с этой направленностью на абсолютный телос любой, даже самый великолепный, результат, который мысленно может пожелать себе человек или творчески вообразить поэт, если он должен быть вознаграждением, является абсолютной потерей, и тому, кто сохраняет свою устремленность, лучше сказать: нет, благодарю, мне нужно лишь позволение относиться к абсолютному телосу. Кто из нас не восхищался Наполеоном, кто с увлечением и дрожью — как ребенок, который слушает приключенческую историю один раз и затем просит повторить ее снова, отказываясь верить, но оттого еще с большей дрожью изумления, потому что взрослый, рассказывая, отдает приключение на волю фантазии, — кто не подумал о том, что здесь самое сказочное стало действительностью! Ныне же Тирс взялся рассказать историю об этом — и смотрите, с величайшим спокойствием, с многоопытностью государственного мужа, как если бы это было в порядке вещей, он, с восхищением представляя мировые планы Наполеона, в который раз говорит: но здесь, как и везде, все зависит от исхода[375]. Если кто-то, желая представить себе величие Наполеона, одновременно вспоминает эти слова Тирса, брошенные им столь легко и естественно, столь gelaufigt[376], то, я полагаю, его охватит сильнейшее уныние при мысли о том, что такое человеческое величие. Воистину, если величие Наполеона не уступает самому смелому представлению, если вся его жизнь подобна сказке, тогда, как и во всякой сказке, здесь должен быть и некий сказочный образ. Этот сказочный образ — старая сморщенная ведьма, высохшее существо, маленький зверь, паук, на лапке которого стоят какие-то цифры, это — исход. И сверхчеловеческий герой сказки, которому ничто, ничто не может противостоять, находится все же во власти этого маленького зверя, и если этот маленький зверь не захочет, то из сказки так ничего и не выйдет или получится сказка о пауке с удивительным знаком на лапке. А теперь, посмотрите: вот самый ничтожный и жалкий человек, он ставит на карту абсолютно все ради того, чтобы относиться к абсолютному телосу, — да, разумеется, это не станет сказкой, но не станет и сказкой о маленьком звере с красной точкой на лапке. Что касается самого умного и смелого плана по преобразованию мира, то он становится великим благодаря исходу; что же касается простого и прямодушного решения жалкого человека, то этот план выше любого исхода, его величие независимо от исхода. Чем быть величайшим человеком в мире и находиться при этом в рабстве у результата, зависеть от того, получается ли желаемый результат или нет, лучше все-таки обрести почву там, где все мы ничтожно малы перед Богом, но где и результат ровным счетом ничего не значит и меньше самого наименьшего в Небесном