Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

это удалось бы — удалось-таки снова подвести вечное блаженство под эстетические определения, где максимальный пафос был бы явлен в чудесности описания, даже если это является задачей, которая с эстетической точки зрения приводит в отчаяние: произвести нечто в эстетическом плане из такой абстракции, как вечное блаженство. С эстетической точки зрения, это совершенно в порядке вещей, что я как зритель очарован сценическим действом, лунным светом театра и возвращаюсь домой, проведя в высшей степени приятный вечер; однако с этической точки зрения нет никакого другого превращения, кроме моего собственного. В этическом плане это совершенно последовательно, что наивысший пафос сущностно экзистируюшего соответствует тому, что в эстетическом плане является беднейшим представлением, а таково именно вечное блаженство. Справедливо (если понимать эстетически) и остроумно было сказано, что ангелы — это самые скучные существа, а вечность — самый длинный и скучный день, потому как уже воскресенье оказывается довольно скучным; вечное блаженство — это вечное однообразие, так что даже погибель предпочтительней. Но с этической точки зрения это правильно, что экзистирующий не должен быть расположен к тому, чтобы тратить время на представления, но должен быть побужден действовать.

Итак, если экзистирующий должен патетически относиться к вечному блаженству, то дело заключается в том, чтобы его экзистенция выражала это отношение. Коль скоро известно, как экзистирует индивидуум, должно быть известно также, как он относится к вечному блаженству, т. е.: относится он к нему или не относится, tertium поп dafür именно потому, что абсолютный телос не может быть присовокуплен. И все же никто не знает этого, кроме самого индивидуума, остающегося наедине с самим собой, и посему никто не нуждается в том, чтобы слушать речь другого, читать сочинение другого или идти к пастору, а может, на комедию, или же на комедию у пастора, для того чтобы видеть и слышать потусторонний лунный свет театра и журчание ручья в зеленом крае вечности. Индивидууму нужно лишь обратить внимание на свою экзистенцию, и тогда окажется, что он знает это. Если вечное блаженство не преобразовывает его экзистенцию абсолютно, значит он не относится к нему; если есть нечто, что он не хочет оставить ради вечного блаженства, значит он не относится к нему. Уже релятивный телос частично преобразует экзистенцию человека. Но поскольку в наш спекулятивный девятнадцатый век экзистенцию, к сожалению, превратили в мышление обо всем, о чем только возможно, то все реже можно увидеть энергичную экзистенцию, даже просто направленную на релятивный телос. Энергичное желание собирать деньги уже преобразует человеческую жизнь, что же говорить тогда об абсолютном телосе, которого желают в высшем смысле. Всякое релятивное желание отличается именно тем, что здесь желают чего-то одного для чего-то другого, однако наивысший телос следует желать ради него самого. И этот наивысший телос не что-то определенное, иначе он будет релятивно соответствовать чему-то другому и будет конечным. Однако абсолютно желать чего-то конечного — это противоречие, так как конечное должно ведь обрести конец, и, следовательно, придет время, когда оно больше не сможет быть предметом желания. Желать же абсолютно — это желать бесконечного, а желать вечного блаженства значит желать абсолютно, ибо его нужно уметь желать каждое мгновение. И оно потому столь абстрактно и с эстетической точки зрения является беднейшим представлением, что является абсолютным телосом для желающего, который хочет, таким образом, абсолютно стремиться, а не бездумно воображать себя в состоянии готовности и пускаться по-глупому торговаться, вследствие чего он только утрачивает абсолютный телос; и оно именно потому является сумасбродством в конечном смысле, что представляет собой абсолютный телос в бесконечном смысле. Поэтому желающий и не хочет знать об этом телосе ничего другого, кроме того, что он действительно есть, ибо как только он узнает о нем нечто, он уже начинает замедляться в движении.

Патетическое же заключается в том, чтобы, экзистируя, выражать это в экзистенции; оно не в том, чтобы давать свидетельские показания о вечном блаженстве, а в том, чтобы превратить всю свою экзистенцию в свидетельство о нем. Поэтический пафос — это пафос различия, но экзистенциальный пафос — это пафос даже самого убогого человека, пафос для каждого человека, потому что любой человек может действовать в самом себе, и бывает, что у служанки обнаруживается пафос, который напрасно ищут у поэта, в его экзистенции. Индивидуум сам в таком случае может легко проверить, как он относится к вечному блаженству, или, точнее, относится ли он к нему. Ему нужно лишь позволить отречению осмотреть всю его непосредственность со всеми ее желаниями и т. д. Если он находит хотя бы один-единственный прочный пункт, затвердение, которое не поддается, то он не относится к вечному блаженству. Нет ничего легче, т. е. если это трудно, то именно потому, что непосредственность не хочет обнажать себя для инспекции; но это понятно, это уже тогда более чем удовлетворительное доказательство того, что индивидуум не относится к вечному блаженству. Именно то, что отречение посещает непосредственность, означает, что индивидуум не в ней должен проводить свою жизнь, и отречение дает ей понять, что может произойти в жизни. Но если индивидуум начинает здесь кочевряжиться, то, будь он даже настолько счастлив, что ни о чем другом и знать не смеет, или же, хотя и воображает себя несчастнейшим, однако подозревает, что мог бы стать еще несчастнее, будь он хитер и начни рассчитывать на вероятность или же слаб и начни возлагать надежды на других, — короче, если индивидуум здесь кочевряжится, то он не относится к вечному блаженству. — Если же, напротив, проводящее осмотр отречение не находит ничего проблематичного, то значит, в мгновение осмотра обнаруживается, что индивидуум относится к вечному блаженству.

Но кто-то, кто сидит с женой и ребенком, на хорошем достатке, в уютном доме, какой-нибудь юстицсоветник, «серьезный человек», который хочет сделать нечто для своего вечного блаженства, поскольку его служебное положение, жена и дети располагают к этому, неофит, который и вправду не боится потратить на это десять ригсдалеров, может сказать: «Хорошо, давайте я пройду этот осмотр, но когда все будет позади — настолько быстро, насколько это возможно, — мы ведь придем к опосредованию, не правда ли? Ибо я должен сказать, что опосредование — это превосходное изобретение, оно как будто бы взято из моего сердца, оно принадлежит всецело девятнадцатому столетию и тем самым мне, тоже принадлежащему девятнадцатому столетию, и я в высшей степени восхищаюсь его великим изобретателем, и каждый должен им восхищаться, каждый, кто, придерживаясь всемирно-исторической ориентации, постиг относительную оправданность всех более ранних точек зрения, а равно и необходимость того, что все это должно прийти к опосредованию». Да, быть бы кому на месте опосредования: добиться