Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

царстве, тогда как в мире он господин всех господ и тиран самодержцев. Кто из нас не восхищался Наполеоном, не восхищался тем, что он смог быть героем и императором и рассматривал возможность быть поэтом как нечто второстепенное, что он попутно тоже сумел вобрать, ибо слово в его устах, отдельная реплика... да ни один величайший поэт, вкусивший радостей творчества, не смог бы вложить ему в уста нечто более мастерское. И все же, я думаю, с ним иногда случалось такое, что он сам не знал, что говорит. Вот истинная история. При обходе форпостов он встретил юного офицера, который чем-то привлек его внимание. Он возвратился с обхода — и офицер такого-то и такого-то поста был награжден крестом. Но смотрите, офицер был уволен и, кто-то новый заступил на его место. Никто не может понять, отчего и почему такое отличие; честный человек, имеющий касательство до этого дела, обращает на него внимание и пишет Наполеону прошение о пересмотре дела. Наполеон отвечает: нет, я не могу использовать этого человека, он не приносит удачи. Если это так и человек может почувствовать, когда смерть пересекает его могилу, если это так, а так ведь и есть в сказке, и мы сейчас имеем дело как раз со сказкой, поскольку человек, который полный жизни стоит среди других, из-за одного сказанного слова разлетается на куски, превращается в пыль и его как будто сдувает, если это так, тогда в духе сказки это должно было случиться здесь именно с Наполеоном, ибо сказанное коснулось его больше, чем офицера.

В предыдущем разделе я пытался показать химеричность опосредования: если для экзистирующего должно иметь место опосредование между экзистированием и мышлением, то все, что говорится об опосредовании, может быть истинным и великолепным, однако остается неистиной в устах экзистирующего, потому что ему как экзистирующему возбраняется обрести точку опоры вне экзистенции, откуда он мог бы опосредовать то, что вдобавок уклоняется от завершенности, поскольку находится в становлении. Было показано также, что весь разговор об опосредовании по отношению к экзистирующему обманчив, так как абстрактное мышление, не говоря уже о чистом мышлении, как раз отвлекается от экзистенции, и с этической точки зрения это имеет так мало заслуг, что, наоборот, должно подвергаться всяческому осуждению. Вне экзистенции экзистирующий может быть, пожалуй, двумя способами, но ни один из них не приводит к тому, чтобы опосредовать. Первый способ — это абстрагирование от самого себя, обретение скептической неаффицируемости и атараксии, абстрактного безразличия (μετριως παθειν)[377], что в Греции считалось чрезвычайно трудным делом. Второй способ, каким индивидуум может находиться вне экзистенции, — это пребывая в состоянии страсти, однако в мгновение страсти он как раз набирает скорость для того, чтобы экзистировать. Полагать, что экзистирующему будет мало-помалу удаваться проводить опосредование, — это обычная попытка с помощью сказочного исчезновения времени и привлекательного подсчитывания отвлечь внимание от качественной диалектики.

Так был развит вопрос об опосредовании в философском понимании; здесь мы находимся в рамках этического исследования, и опосредование должно быть опосредованием между отдельными моментами экзистенции — если абсолютный телос тоже является моментом среди других моментов. Здесь-то и коренится недоразумение, и легко обнаруживается, что опосредование, считающееся чем-то более высоким, чем отречение, является как раз таки регрессом. Отречение позволило индивидууму предстать перед вечным блаженством как абсолютным телосом или следило за тем, чтобы он предстал перед таковым. Этот телос не является, следовательно, одним из моментов наряду с другими моментами. Поэтому «как — так и» опосредования ничуть не лучше — даже если и менее наивно, — чем описанная нами выше приятная болтовня, которая «все присовокупляет». В мгновение отречения, внутренней сосредоточенности, выбора индивидууму позволяется отдать честь абсолютному телосу, но затем, затем приходит опосредование. Так и собаку на какое-то мгновение можно научить ходить на двух [378] лапах, но затем, затем приходит опосредование, и собака идет на четырех — это тоже работа опосредования. В духовном смысле вертикальное положение человека является его абсолютным уважением к абсолютному телосу, в противном случае он ходит на четвереньках. Опосредование может быть применено в отношении релятивных моментов (что означает их равенство для опосредования), однако в отношении абсолютного телоса проведение опосредования означает как раз понижение абсолютного телоса до релятивного телоса. Нельзя сказать также, что абсолютный телос конкретизируется в релятивных, так как устанавливаемое отречением абсолютное различие будет каждое мгновение гарантировать абсолютный телос от всякого панибратства. Это верно, что индивидуум со своей направленностью на абсолютный телос погружен в релятивные, однако это его погружение в релятивные телосы не означает, что первый в них исчерпывается. Это правда, что перед Богом и абсолютным телосом мы все равны; но неправда, что для меня или для единичного индивидуума Бог или абсолютный телос равны со всем остальным.

Это, конечно же, весьма похвально для единичного индивидуума, если он занимает пост канцелярского советника, является дельным работником, первым любовником в Обществе[379], почти виртуозом на флейте, лучшим стрелком, директором приюта, исполненным достоинства отцом — короче, чертовски лихим парнем, который может как одно, так и другое, и на все находит время. Но канцелярский советник должен принять во внимание, что он не является настолько уж чертовски лихим парнем, чтобы быть в состоянии и делать все это, и в придачу найти время на то, чтобы сориентировать свою жизнь на абсолютный телос. Это и — и означает как раз, что абсолютный телос находится на одной линии со всем остальным. Однако абсолютный телос имеет то примечательное свойство, что он каждое мгновение желает быть абсолютным телосом. И если индивидуум в мгновение отречения, внутренней концентрации и выбора понял это, то он ведь не может забыть об этом в следующее же мгновение. Поэтому, как я уже говорил, отречение остается при индивидууме, и его задача настолько далека от того, чтобы опосредованием ввести абсолютный телос во всяческие как — так и, что, напротив, заключается в том, чтобы стремиться к экзистированию, которое надолго будет нести в себе пафос великого мгновения.

Что в особенности помогло опосредованию подняться и встать на ноги в этической сфере, так это то, как было использовано монастырское движение Средневековья, а именно — во устрашение. Людям внушалось, что абсолютное уважение экзистирующего к абсолютному телосу ведет к тому, что человек уходит в монастырь; само движение выступало тогда грандиозным абстрагированием, которое развивала монастырская жизнь с ее особым времяпрепровождением — за молитвой и псалмопением, — вместо того чтобы играть в клубе в карты; если можно вот так, без всяких околичностей, карикатурировать одно, то должно быть, пожалуй, позволено в таком же свете представить и другое, представить так,