Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

отличие от мирского (что было бы противоречием, потому что тем самым он определял бы себя как раз мирским образом); он инкогнито, но его инкогнито именно в том и состоит, что он выглядит совсем как другие. Подобно тому как врач освобождает десну и перерезает нерв, оставляя зуб на своем месте, так же и его жизнь лишается своей привязанности к конечности, и, соответственно, задача не в том, чтобы зуб прочно рос снова, что было бы опосредованием. Поскольку в великое мгновение отречения совершается не опосредование, а выбор, то и задача заключается в том, чтобы обрести способность повторять выбор страсти и, экзистируя, выражать его. Индивидуум принадлежит тогда, естественно, конечности (и трудность в том как раз и состоит, чтобы в конечности сохранять абсолютный выбор), но точно так же, как в мгновение отречения он отнял у конечности жизненную силу, так и теперь задача заключается в том, чтобы повторять это снова и снова. Пускай тогда мир предложит индивидууму все — возможно, он примет это, но он скажет: «ах, да», — и это «ах, да» означает как раз абсолютное уважение к абсолютному телосу. Пускай тогда мир отнимет у него все — он, наверно, застонет, но он скажет: «ах, да», — и это «ах, да» означает как раз абсолютное уважение к абсолютному телосу. Таким образом, экзистирование не осуществляется непосредственно в конечности.

Так ли это, что для Вечного, Всезнающего и Вездесущего все равно, упускает ли человек свое вечное блаженство, или воробей падает навзничь на землю; будет ли обнаружено, когда все упокоится в вечности, что самое незначительное обстоятельство имело абсолютную важность, — я не решаю; я могу со всей правдивостью сказать: время не позволяет мне это сделать, так как я существую именно во времени. В экзистенции, для экзистирующего это невозможно, потому что таковой находится в становлении, и для него высокопарное опосредование (которое в его греческом понимании так за всю жизнь ни разу и не было обретено, и это несмотря на все труды, тогда как в немецком понимании благополучно узаконивается на бумаге) остается не чем иным, как дурацкой выходкой. Глаз смертного не может выносить этого, и этика запрещает ему идти на такой риск: пытаться выдержать головокружение от того, что самое незначительное должно быть столь же важным, как и абсолютно решающее, — и экзистирующий не может обрести покой и не смеет успокоиться, став фантастическим существом, потому что до тех пор, пока он принадлежит экзистенции. он все-таки не становится вечным. В экзистенции это имеет одно название: «вперед», — и пока так называется — «вперед», — речь идет о том, чтобы упражняться в абсолютном различии, о том, чтобы обрести способность делать это все легче и легче и обрести хорошее самоощущение. Но это опять же не опосредование, если хорошо наупражнявшийся полагается на свое знание того, что он делает абсолютное различие с легкостью и радостью. Или: когда пожилая дама радостно убеждена в том, что ее супруг ей абсолютно верен, в чем она убеждена тогда? В его опосредовании и его разделенном в опосредовании сердце или же в том, что он в тишине постоянно осуществляет свойственное любви абсолютное различие, и она лишь в радостном доверии убеждена в том, что он делает это к тому же с легкостью и уверенностью, и она не нуждается поэтому ни в каком внешнем доказательстве? Не нужно только забывать, что брак не является абсолютным телосом, и поэтому здесь лишь несовершенным образом может идти речь о том, что имеет абсолютную силу для абсолюта.

Если бы Бог относился к человеческому бытию непосредственно как идеал, то желание выразить непосредственное равенство было бы правильным. Когда, например, некий выдающийся человек выступает по отношению ко мне как идеал, то с моей стороны желание выразить здесь непосредственное равенство совершенно справедливо, поскольку мы оба, будучи людьми, принадлежим одной и той же сфере. Однако между Богом и человеком (оставим человечество спекуляции — для проделывания всяческих фокусов) имеет место абсолютное различие, поэтому абсолютное отношение человека к Богу должно выражать это абсолютное различие, и в этом случае непосредственное равенство будет дерзостью, заносчивостью, самонадеянностью [382] [383] и т. д. Если бы Бог в своем величии сказал человеку: «Ты для меня не важнее воробья», — и задачей человека было бы выразить непосредственное равенство с божественным величием, тогда уместным ведь было бы ответить: «Ты и Твое существование для меня тоже не важнее воробья», — что следовало бы понимать или позитивно, т. е. в том смысле, что все становилось бы равно важно для этого великого человека, или негативно, в том смысле, что все было бы одинаково равнозначно для него, т. е. ничто не имело бы значения. Но это же все-таки безумное богохульство. Именно потому, что между Богом и человеком имеет место абсолютная разница, человек выражает себя совершеннейшим образом тогда, когда абсолютно выражает это различие. Поклонение — это максимум для богоотношения человека и тем самым для его равенства с Богом, ибо качества абсолютно различны. Но поклонение как раз означает, что Бог для него — это абсолютно все, и поклоняющийся является опять-таки тем, кто проводит абсолютное различие. Тот, кто проводит абсолютное различие, относится к своему абсолютному телосу, но ео ipso и к Богу. И эта абсолютная дистинкция нужна как раз для того, чтобы осободить место, точно так же, как освобождает его для процессии полицейский; она отстраняет толчею, наплыв толпы релятивных целей, чтобы абсолютно различающий мог относиться к абсолюту. Желание приблизиться к равенству, которое, вполне возможно, имеет место для кого-то вечного, вовсе не является заслугой для экзистирующего. Для экзистирующего максимумом является именно страстное решение. С экзистированием дело обстоит так же, как с ходьбой. Если все есть и пребывает в покое, то это производит довольно обманчивое впечатление того, что все равнозначно, — в том случае, впрочем, если я могу обозреть все то, что равно покоится. Как только же полагается движение и вместе с ним — я в движении, так ходьба сама оказывается непрестанным различением. Правда, это сравнение не может показать абсолютного различения, поскольку ходьба — это лишь конечное движение.

Но из того, что задачей является упражнение в абсолютном различии, не следует, что экзистирующий становится безразличен к конечности. Это было преувеличением, характерным для Средневековья; у него не было полного доверия к внутренности, если она не становилась внешностью. Но чем меньше внешности, тем больше внутренности, а внутренность, выраженная через свою противоположность (противоположность же в том и состоит, что индивидуум совсем как другие, что снаружи совершенно ничего нельзя заметить), является наивысшей внутренностью — в том случае,