Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

если она есть. Но к этому нужно также всегда добавлять: чем меньше внешности, тем легче обман. Взрослый человек вполне может с полной заинтересованностью принимать участие в детской игре, быть тем, кто действительно привносит жизнь в игру, но он все-таки не играет как ребенок: точно так же относится к конечности тот, кто сделал своей задачей упражняться в абсолютном различии. Но он не опосредует. Средневековье было недоверчивой внутренностью и потому хотело видеть ее во внешнем; это была несчастная внутренность в той мере, в какой она походила на любовь, в которой любящие рьяно добивались внешнего выражения любви: так же и оно полагало, что Бог рьяно добивался внешнего выражения. Истинная внутренность не требует никакого знака вовне. В практиковании абсолютного различения осуществляется страсть бесконечности, но она хочет быть внутренностью без ревности, без зависти, без недоверия, она не хочет быть чем-то вызывающим, ярко выраженным и бросающимся в глаза в экзистенции, отчего бы она как раз теряла, подобно тому как это происходит, если невидимый образ Божий делается видимым; она не хочет тревожить конечность, но не хочет и опосредовать. Посреди конечного бытия и многообразных поводов, которые конечность предоставляет экзистирующему, чтобы тот забыл абсолютное различие, страсть бесконечности хочет лишь быть для него абсолютной внутренностью, и тогда он может быть кем угодно: юстицсоветником, лучшим стрелком и т. д. Но максимальной задачей является способность одновременно относиться абсолютно к абсолютному телосу и релятивно к релятивным или всегда иметь у себя абсолютный телос.

Если это невозможно сделать или это не хотят принять в качестве задачи, то, безусловно, нужно предпочесть некие аналогии монастырскому движению, независимо от того, примут или же освистают, будут смеяться или же плакать над этим утверждением в спекулятивном девятнадцатом столетии. В монастырском движении была все-таки страсть и уважение к абсолютному телосу. Однако монастырское движение не должно встречать поощрение, напротив, оно должно осуществляться в смирении перед Богом и не без известной пристыженности. Как больной ребенок не считает заслуживающим поощрения тот факт, что ему разрешается оставаться дома с родителями; как влюбленная не считает заслуживающим поощрения тот факт, что она ни одного мгновения не может обходиться без лицезрения возлюбленного и не может найти в себе силы для того, чтобы держаться мысли о нем, когда она выполняет свою работу; как она не считает заслуживающим поощрения тот факт, что ей разрешается сидеть у него на его рабочем месте и постоянно быть при нем, — точно так же и кандидат в монастырь рассматривает свое отношение к Богу. И если он делает это, тогда против его выбора не может быть никаких дальнейших возражений, что бы ни соизволили сказать на сей счет в девятнадцатом столетии. Но больной ребенок вскоре обнаружит некоторую трудность — не потому, конечно, что родители нежны и любящи, но потому, что постоянное обхождение с одними и теми же людьми часто чревато маленькими стычками; и влюбленная тоже вскоре обнаружит некоторую трудность — не потому, конечно, что возлюбленный честен, но потому, что постоянное лицезрение его день изо дня и каждый час иногда вызывает известное утомление, — и то же самое произойдет, вероятно, и с кандидатом в монастырь. Здесь-то пастор как раз и хочет одурачить нас снова. Он говорит по воскресеньям, что в церкви так тихо и торжественно, что если бы мы только могли оставаться там постоянно, то стали бы совсем святыми, но мы должны возвращаться в путаницу мира. Стыдно должно быть пастору, если он хочет убедить нас, что ошибка лежит в мире, а не в нас; стыдно должно быть ему, если он учит нас возноситься, словно мы выбрали самую трудную задачу, — особенно если в миру мы не должны каждое мгновение одновременно иметь абсолютный телос. Я полагал, что пастор должен учить нас смирению и потому должен сказать: «Ступайте же домой, пусть каждый занимается своим делом, как Бог ему определил, и благодарите Бога, который знает слабость человеческую, что от вас не требуется оставаться здесь и целый день напролет не делать ничего другого, кроме как петь псалмы и молиться и восхвалять Бога. Тогда вы, должно быть, открыли бы искушения, относительно коих Бог позволил вам оставаться в неведении». Если ты раз в неделю ходишь в церковь, а все остальное время вращаешься в жизненном многообразии, то это легко может вызвать обман благодаря укороченной эстетической перспективе. Но именно поэтому пастор должен следить за этим и не злоупотреблять снова и снова Средневековьем для того, чтобы погружать очарованную общину в величественные фантазии.

В наше время нет, собственно, веских оснований предостерегать от монастыря, да и в Средневековье основание было иным, нежели, возможно, принято думать. Если бы я жил в Средние века, я никогда не смог бы решиться выбрать монастырь. Почему? Потому что тот, кто совершал это, с полной серьезностью рассматривался в Средневековье как святой. Т. е. если бы я шел по улице и мне встретился бедный, убогий человек, который, возможно, был бы много лучше меня [384], то он склонился бы передо мной и со всей серьезностью и пафосом считал бы меня святым. Но это кажется мне самым ужасным, профанацией священного, изменой абсолютному отношению к абсолютному телосу. В наше время, если бы возводился монастырь, уход в монастырь считался бы сумасшествием. Если взяться прочитать программу какого-нибудь врача по сооружению сумасшедшего дома, то таковая имеет сегодня известное сходство с приглашением в монастырь. Я считаю это исключительным достижением: слыть безумцем — это не коробит слух, это воодушевляет, это оберегает тихую внутренность абсолютного отношения; но со всей серьезностью считаться святым — это должно до смерти ужасать. Превращать монастырь в сумасшедший дом — значит, на мой взгляд, самым тесным образом следовать за внешней стороной дела, которая как будто бы свойственна всем другим людям. В таком случае внешность все же не соответствует внутренности прямым образом, в чем и заключалось как раз заблуждение Средневековья. Я, по крайней мере, думаю так: пусть я стану в мире тем, чем должен стать, едва ли выйдет нечто великое; если же выйдет нечто довольно незначительное, то я постараюсь найти себя в этом, но пусть я буду избавлен от одного: чтобы меня со всей серьезностью рассматривали как святого человека; потому что если бы кто-то назвал меня святым просто для того, чтобы поиздеваться надо мной, то это was anderes [385], это не коробит слух, это воодушевляет.

Но речь идет и о подобающей почтительности перед монастырским движением Средневековья. Пастор ведь и вправду говорит, что, идя в монастырь, человек уходит