Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

более одного говорящего; однако же и самая длинная речь никогда не должна забывать про рискованный шаг. Религиозная речь может обращаться ко всему, но при этом постоянно увязывать все с абсолютным определением религиозности; она должна проходить всеми путями, разбираться в том, где приютились заблуждения, где нашли укрытие настроения, как понимают сами себя страсти в одиночестве (а каждый человек, имеющий страсть, является всегда отчасти одиноким, это только деловитые головы совершенно выходят в социальную сферу); должна знать, где искушает иллюзия, где пути сворачивают и т. д., чтобы постоянно увязывать все с абсолютным определением религиозности. Если один человек может сделать что-либо в этом отношении для другого, то ему не нужно утруждать себя тем, чтобы переходить к Китаю и Персии, потому что в соответствии с тем, что религиозная речь выше, чем любая другая, всякая воистину религиозная речь не знает ничего по ту сторону абсолютного блага, вечного блаженства, ибо она знает, что задача не в том, чтобы прийти от индивидуума к роду, а в том, чтобы, отталкиваясь от индивидуума, через род (всеобщее) достичь индивидуума. Религиозная речь — путь к этому благу, т. е. она воспроизводит [390] путь, который столь же долог, как и жизнь, она воспроизводит путь, описываемый религиозным человеком, но не в том смысле, как планета описывает свою траекторию или математик описывает круг. Не существует никакого короткого пути к абсолютному благу, и поскольку оно может быть определено лишь посредством способа обретения, то абсолютная сложность такового является единственным знаком того, что человек относится к абсолютному благу. Тот факт, что по счастливой случайности оно выпадает человеку более легким способом (в силу рождения в особенно выгодные годы, напр., в девятнадцатом столетии, в силу собственной толковости, в силу происхождения из одного города с великим человеком или же в силу родства с апостолом) и он оказывается баловнем судьбы, доказывает лишь то, что он одурачен, поскольку г-н счастливчик не принадлежит к религиозной сфере. Заслуга религиозной речи в том, что она делает путь трудным, ибо путь — это решающее, в противном случае мы имеем дело с эстетикой. Христианство же сделало путь максимально трудным, и это лишь иллюзия, что христианство сделало путь легким, иллюзия, которая обманула многих, потому что христианство как раз лишь тем и оказало помощь людям, что его начало таково, что все становится намного тяжелее, чем когда-либо. Если язычник лишь едва различал абсолютное благо, то христианство помогло — посредством абсурда. Если его опускать, тогда и вправду все становится намного легче, чем в язычестве; но если его прочно удерживать, тогда все намного тяжелее, потому что удерживать слабую надежду своими силами легче, нежели обрести достоверность в силу абсурда. Когда эстетически страдающий стонет и ищет утешения у этического, то оно ведь и вправду несет утешение — aber сперва оно делает эстетически страдающего еще более страдающим, чем он был прежде. Если это опускают, тогда этическое, пожалуй, делает все легким и комфортабельным, но при этом к нему обращаются впустую. Эстетически страдающий, как бы сильно он ни стенал, вполне может дойти до того, что будет страдать еще больше, и если он тогда посылает за этическим, что ж, оно ему помогает, но прежде всего таким образом, что тот попадает из огня да в полымя[391], действительно находя нечто, от чего нужно кричать, и только затем оно помогает. Точно так же и с христианством. Оно требует, чтобы индивидуум, экзистируя, рисковал всем (патетическое); это может сделать и язычник, поставив все, напр., на Если бессмертия. Но тогда оно требует, чтобы индивидуум рискнул одновременно своим мышлением, рискнул поверить вопреки разуму (диалектическое). И в то время как «серьезный человек» вовсе не доходит до того, чтобы рискнуть всем, поскольку он хотел бы прежде добиться определенности, определенно известно, что есть лишь одна достоверность, а именно, что это абсолютно рискованное предприятие. Экзистируя, всю жизнь напролет сражаться за Если бессмертия — это могло бы показаться довольно утомительным, получить же доказательство воскресения — неимоверным облегчением, — если бы, конечно, само доказательство не было чем-то наитруднейшим. Получить все с помощью посредника — это, конечно, кажется довольно легким по сравнению с язычеством, где мудрец посредством величайшего напряжения достигал лишь малого; но что если наличие посредника является как раз самым трудным из всего! Получить все с помощью Евангелия — это, конечно, довольно удобно: в том случае если наличие Евангелия не является чем-то наитруднейшим. Быть способным на все благодаря Богу — это, конечно, довольно удобно: в том случае если не быть способным совершенно ни на что не является чем-то наитруднейшим, настолько трудным, что в каждом поколении, пожалуй, лишь немногие воистину могут сказать, что они изо дня в день более или менее осознают, что человек совершенно ни на что не способен. Но если диалектический момент перепрыгивается, что тогда? Тогда все превращается в бабью болтовню и крик, ибо евреи и бабы, как известно, в одну минуту кричат больше, чем может человек за всю свою жизнь. Если диалектический момент перепрыгивается, тогда доказательство воскресения довольно ироническим образом становится слишком доказательным, а достоверность бессмертия — меньше, чем при язычестве; тогда посредник становится двусмысленной персоной, эстетически-импозантным человеком, являющимся в лучах славы и в волшебной шапочке, которая исполняет желания; тогда Евангелие превращается в слухи, отчасти — городские сплетни; тогда способный на все благодаря Богу становится кем-то таким, кто сам по себе способен на малое и достаточно вежлив, чтобы сделать вид, будто все это благодаря Богу, кем-то таким, кто стоит далеко позади того, кто, экзистируя, более или менее практикует напряженное сознание того, что он ничего не может. Если диалектический момент перепрыгивается, тогда все христианство становится легким воображением, оно становится тогда не чем иным, как суеверием, да, опаснейшим видом суеверия, потому что это суеверие в отношении истины, если христианство — это истина. Суеверие в отношении неистины заключает в себе как раз возможность того, что истина может прийти и пробудить от него, но если истина есть, и суеверие своим отношением к ней превращает ее в неистину, тогда ведь невозможно никакое избавление. Нет, легкость христианства узнаваема лишь по одному: по трудности; таким образом, его гнет и тяжесть легки — легки для того, кто отбросил от себя все-все тяготы, тяжесть надежды и страха, уныния и отчаяния, но это очень трудно. И эта трудность является опять же абсолютной, а не компаративно-диалектической (для одного человека легче, чем для другого), потому что абсолютным образом относится к каждому индивидууму в отдельности и абсолютным образом требует его абсолютного напряжения, но и не больше,