Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

2. Сущностное выражение экзистенциального пафоса: страдание. — Счастье и несчастье как эстетическое воззрение на жизнь в противоположность страданию как религиозному воззрению на жизнь (освещенному в религиозной речи). — Действительность страдания (юмор). — Действительность страдания в последнем отношении как знак того, что экзистирующий относится к вечному блаженству. — Иллюзия религиозности. — Испытание. — Основание и значение страдания в первом отношении: умереть для непосредственности и все же оставаться в конечном. — Наставительный дивертисмент. — Юмор как инкогнито религиозности

Из предшествующего § нужно вспомнить, что экзистенциальный пафос — это действие, или преобразование экзистенции. Была поставлена задача одновременно относиться абсолютно к абсолютному телосу и релятивно к релятивным. Но необходимо точнее понять конкретную трудность этой задачи, чтобы экзистенциальный пафос не был отозван назад в эстетический пафос, так, словно бы экзистенциальный пафос состоял в том, чтобы с неизменной страстью непосредственности сказать это раз и навсегда или же говорить один раз каждый месяц. Если бы все решалось на бумаге, тогда сразу же начинали бы с идеальной задачи, но в экзистенции все должно начинаться с практикования отношения к абсолютному телосу и отнятия силы у непосредственности. На бумаге индивидуум — это третий, нечто весьма стремительное, что сразу же готово к службе. Действительный же индивидуум пребывает в непосредственноети и в этой связи абсолютно погружен в релятивные цели. Индивидуум, стоит заметить, начинает не с того, что одновременно относится абсолютно к абсолютному телосу и релятивно к релятивным, ибо, пребывая в непосредственности, он имеет как раз прямо противоположную установку; но он начинает с практикования абсолютного отношения посредством отказа. Задача носит идеальный характер и, возможно, никем и никогда не достижима, — это только на бумаге начинают без всяких околичностей и сразу же оказываются готовы. Для того чтобы абсолютно относиться к абсолютному телосу, индивидууму нужно попрактиковаться в отказе от релятивных, и лишь тогда может идти речь об идеальной задаче, а именно: одновременно относиться абсолютно к абсолютному телосу и релятивно к релятивным. До этого же — нет, потому что пока это не произошло, индивидуум постоянно является несколько непосредственным и в этой связи готов относиться абсолютно к релятивным целям. И даже если он преодолел непосредственность, он со своей победой все-таки снова находится в экзистенции и тем самым ему снова возбраняется абсолютно выражать абсолютное отношение к абсолютному телосу. Эстетический пафос отдаляется от экзистенции или же привносит в нее иллюзию, тогда как экзистенциальный пафос углубляется в экзистирование и пронизывает сознанием об этом все иллюзии и становится все конкретнее и конкретнее, действенно преобразуя экзистенцию.

Действование могло бы показаться теперь прямой противоположностью страданию, и в этой связи было бы удивительным сказать, что сущностным выражением экзистенциального пафоса (каковой является действующим) выступает страдание. Между тем, это лишь видимость, и здесь снова обнаруживает себя отличительный знак религиозной сферы: позитивное опознается по негативному [392] (в отличие от прямоты [393] непосредственности и релятивной прямоты рефлексии) — религиозное действие опознается по страданию. Двусмысленность заключается в том, что действие может означать также действие вовне, что может быть вполне верным, но одновременно означает и указывает, что разговор происходит не в сфере религиозного, но в некой другой сфере. Действие вовне, конечно, преобразует экзистенцию (когда, например, кайзер завоевывает весь мир и превращает людей в рабов), но не собственную экзистенцию индивидуума; действие вовне преобразует, конечно, и экзистенцию индивидуума (когда он, например, из лейтенанта становится кайзером, из мелкого торгаша-еврея — миллионером или кто еще из него там может получиться), но не внутреннюю экзистенцию индивидуума. Всякое такое действие является поэтому лишь эстетическим пафосом, и закон здесь — это закон для эстетического отношения: недиалектизированный индивидуум изменяет мир, но сам остается неизменным, так как эстетический индивидуум никогда не обладает диалектическим в самом себе, но только вне себя, или же индивидуум претерпевает изменение во внешнем, но внутренне сам остается неизменным. Таким образом, сцена находится вовне, и поэтому даже введение христианства в некой земле может быть эстетическим отношением, если только это совершает не апостол, потому что его экзистенция является парадоксально диалектической, в противном же случае, если индивидуум не меняется и не претерпевает постоянно изменений в самом себе, введение христианства, осуществляемое им в неком государстве, является религиозным действием не в большей степени, чем завоевание земли. Однако сущностный экзистенциальный пафос относится к сущностному экзистированию, сущностное же экзистирование — это внутренность, а действие внутренности — это страдание, так как индивидуум не способен пересоздать самого себя, это было бы все равно что притворство, — именно поэтому страдание является наивысшим действием во внутреннем. И насколько трудно такое деяние, поймет даже тот, кто обладает лишь малой толикой нетерпеливости со стороны непосредственности, нацеленной вовне, не вовнутрь, не говоря уже о том, кто почти всецело обращен вовне, — если только таким образом он не оказывается в совершенном неведении относительно того, что существует внутренность.

Непосредственность — это счастье, потому что в непосредственности нет никакого противоречия; непосредственный человек, по существу, счастлив, и воззрение на жизнь, которое свойственно непосредственности, — это счастье. Если бы ее спросили, откуда у нее это воззрение на жизнь, это сущностное отношение к счастью, то она, подобно молодой девушке, должна была бы ответить: я сама этого не понимаю. Противоречие приходит извне и является несчастьем. Если оно не приходит извне, непосредственный человек остается в неведении относительно того, что оно существует. Если оно приходит, он ощущает несчастье, но он не постигает страдание. Непосредственный человек никогда не достигает понимания в отношении несчастья, т. е. он не становится диалектичным в самом себе; и если он не избавляется от несчастья, то в конце концов обнаруживается, что ему не достает постижения, т. е.: он отчаивается, потому что не постигает его. Несчастье подобно узкому месту на пути непосредственного человека; теперь он находится в этой теснине, но его воззрение на жизнь должно, по сути, быть постоянно связано с представлением о том, что теснина закончится, потому что она является чем-то чуждым. Если она не прекращается, тогда он отчаивается, в силу чего прекращается непосредственность и становится возможным переход к иному пониманию несчастья, т. е. к тому, чтобы постичь страдание, — пониманию, которое не просто постигает то или это несчастье, но сущностным образом постигает страдание.

Счастье, несчастье, судьба, непосредственное вдохновение, отчаяние — это то, чем распоряжается эстетическое воззрение на жизнь. Несчастье — это происшествие, которое имеет отношение к непосредственности (судьба); с идеальной точки зрения (если смотреть в перспективе воззрения на жизнь, свойственного непосредственности) оно исключается или должно быть исключено. Именно это выражает поэт, возвышая