Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

уйти прочь от страдания и находит облегчение в поэтическом творчестве, в поэтической антиципации более совершенного (более счастливого) порядка вещей. Так и артист, в особенности комический, может иногда быть страдающим в своей экзистенции, но он не углубляется в страдание, а стремится уйти от него и находит облегчение в том смешении, которому благоприятствует его искусство. Однако от очарования поэтического произведения и того порядка вещей, которого возжелала фантазия, от смешения с поэтическим характером поэт и артист возвращаются к страданию действительности, которое они не в состоянии постигнуть, потому что их экзистенции принадлежат эстетической диалектике, разворачивающейся между счастьем и несчастьем. Поэт может преобразить (трансфигурировать) все существование, но не может прояснить самого себя, потому что он не хочет стать религиозным и постичь тайну страдания как форму наивысшей жизни, более высокую, чем счастье, и иную, нежели любое несчастье. Ибо суровость религиозного в том и заключается, что оно начинает с того, чтобы сделать все более суровым; и оно относится к поэзии не как некая желанная выдумка, не как совершенно новая увертка, о которой поэзия и не мечтала, а как трудность, которая созидает мужей точно так же, как война созидает героев.

Действительность страдания поэтому нетождественна с истиной выражения, хотя действительно страдающий всегда будет выражать себя истинно; однако здесь речь не идет о выражении, так как сама речь (поскольку слово — это более абстрактная среда, чем экзистирование) всегда предполагает несколько укороченную перспективу. Если бы я теперь представил себе телесно и душевно страдающую экзистенцию поэта в ее последней агонии, после которой среди оставленных бумаг находят следующее излияние: «Как больной жаждет сбросить повязку, так мой здоровый дух жаждет сбросить вялость тела, эту стесняющую припарку, каковой оно и является, вялое тело; как победный генерал, когда под ним убивают лошадь, кричит: “Новую лошадь!”, — о, так и я желаю, чтобы победоносное здоровье моего духа могло крикнуть: “Новое тело!”, — ибо только тело вышло из строя; как человек, который себе на погибель оказался в море рядом с тонущим и, пока тот, захлебываясь, цепляется за него, с отчаянной силой пытается оттолкнуться от тонущего, точно так же мое тело тягостным бременем прочно держится за мой дух, обрекая его на погибель; как попавший в шторм пароход, чья машинная часть слишком громоздка и неминуемо тянет весь корпус вниз, так страдаю я», — представив такую ситуацию, невозможно было бы отрицать истинность этих выражений, равно как и ужас страдания, однако же можно было бы отрицать патетическую действительность страдания. Как, — скажут люди, — разве же ужас не является действительностью страдания? Нет, так как экзистируюший понимает здесь страдание как нечто случайное: подобно тому как он абстрактно хочет отбросить тело, точно так же он хочет отбросить и страдание — как нечто случайное, и тогда действительность страдания, как она имеет место для религиозного человека, должна быть тяжелым учением.

Действительность страдания означает его сущностную непрестанность и заключается в его сущностном отношении к религиозной жизни. С эстетической точки зрения страдание относится к экзистенции как нечто случайное. Это случайное страдание может вполне длиться, однако непрестанное дление того, что относится к экзистенции как нечто случайное, не является сущностной непрестанностью. Поэтому как только религиозный оратор использует укороченную перспективу — все равно, сосредоточивает ли он все страдание в одном мгновении или же открывает радужную перспективу лучших времен, — он возвращается к эстетическому, и его понимание страдания становится фиктивным религиозным движением. Когда в Писании говорится, что Бог обитает в сокрушенном сердце[400], то тем самым выражается не случайное переходно-моментальное отношение (в таком случае и слово «обитает» было бы крайне неудачным), а, напротив, сущностное значение страдания для богоотношения. Если же религиозный оратор — чужак в религиозной сфере и лишен соответствующего опыта, то он понимает эти слова так: извне приходит некое несчастье и разбивает человеку сердце, после чего вступает в силу богоотношение, и затем, да-да, затем мало-помалу религиозный человек снова становится, вероятно, счастлив, — здесь, однако же, нужно сказать «стоп» и, не торопясь, спросить: он становится счастлив благодаря богоотношению? Потому что если это так, то он остается и со своим страданием. Или, может быть, он становится счастлив, став наследником богатого дядюшки, или обретя новую возлюбленную, или с помощью сбора подписей, который Его Преподобие из благих намерений открыл в Adresseavisen? В таком случае данная речь совершает попятное движение [401], несмотря на то что иногда именно в этой самой последней части Его Преподобие становится наиболее красноречив и сильнее всего жестикулирует — вероятно, потому, что религиозная категория ему, право, совсем не по вкусу, поэтому легче все же схалтурить немножко и побыть поэтом. Схалтурить — да, да, именно схалтурить, так как жизненная мудрость, которую такой душепопечитель добавляет к поэтическому, является как раз для поэзии чем-то возмутительным, она является отвратительной и оскорбительной попыткой представить смерть Джульетты как мнимую смерть. Ибо тот, кто, побыв мертвым, затем пробуждается к той же самой жизни, был лишь мнимо мертв, и Катерина (ее не зовут Джульетта; как говорят детям, на место поэтической возлюбленной пришла крестьянская девушка) доказывает это, обретая нового мужа. Тот же, кто, будучи мертв, пробуждается к жизни в новой сфере, тот был, есть и остается воистину мертвым. И тогда это нечто величественное — вслед за поэзией дать Джульетте умереть, а та жизненная мудрость, которая для поэзии является чем-то возмутительным, у религиозности вызывает отвращение. Религиозная речь почитает Джульетту как мертвую и именно поэтому намерена дойти в своем воздействии вплоть до самой крайней границы, до чуда, предлагая Джульетте пробудиться к новой жизни в новой сфере. Религиозное — это и есть новая жизнь, тогда как у пасторской болтовни нет ни поэтического величия, чтобы убить Джульетту [402], ни свойственного страданию воодушевления, чтобы поверить в новую жизнь.

Итак, действительность страдания означает его сущностное непрестанное дление как чего-то сущностного для религиозной жизни, и если с эстетической точки зрения страдание находится в случайном отношении к экзистенции — т. е. оно вполне может быть, а может и прекратиться, — то с религиозной точки зрения вместе с прекращением страдания прекращается и религиозная жизнь. Поскольку экзистирующий юморист является ближайшим приближением к религиозному, он тоже обладает сущностным представлением о страдании, в котором пребывает, т. е. он не постигает экзистирование как что-то одно, а счастье и несчастье — как что-то другое, что случается с экзистирующим, но экзистирует таким образом, что страдание соотносится с экзистированием. Но затем юморист совершает обманчивый поворот и отзывает назад страдание в форме шутки. Он постигает значение страдания в отношении к экзистированию, но он не