Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

себя и он осознает, что, экзистируя, он пребывает в становлении и все-таки относится к вечному блаженству. Коль скоро страдание прекращается и индивидуум обретает уверенность и безопасность, он, подобно непосредственности, относится лишь к счастью и несчастью — это говорит о том, что он эстетическая индивидуальность, которая заплутала в религиозной сфере, а перемешивать сферы всегда намного легче, чем удерживать их отдельно друг от друга. Такой заплутавший эстетик может быть неофитом или спекулянтом. Неофит абсолютно уверен в своем богоотношении (бедный малый, эта уверенность является, к несчастью, верным признаком того, что экзистирующий человек не относится к Богу) и занят лишь тем, чтобы трактовать прочий мир в трактатах и трактатами; спекулянт поканчивает со всем на бумаге и путает это с экзистенцией.

Апостол Павел в одном месте ведет речь о религиозном страдании, и там тоже можно найти, что страдание является знаком блаженства. Я имею в виду, естественно, то место из Послания к Коринфянам, где говорится о жале в плоть[406]. Он рассказывает, что с ним однажды случилось такое — был ли он тогда в теле или вне его, этого он не знает, — что он был вознесен на третье небо[407]. Давайте снова раз и навсегда вспомним, что это говорит апостол, и затем уже будем вести об этом речь просто и прямодушно. Итак, с ним это случилось единожды, лишь единожды; что ж, разумеется, это не может происходить с экзистирующим каждый день, в чем ему препятствует именно экзистирование, да, препятствует в такой мере, что лишь апостол как исключение переживает нечто подобное единожды. Он не знает, был ли он в теле или вне его, но такое не может все-таки случаться с экзистирующим каждый день, именно потому что он единичный экзистирующий человек; да, от апостола мы научаемся тому, что это происходит настолько редко, что даже с апостолом — и только с ним как чем-то исключительным — это случилось лишь один раз. И что же? Какой знак остался у апостола, указывающий на то, что с ним это произошло? Жало в плоть — следовательно, страдание.

Мы, остальные люди, довольствуемся малым, однако отношение остается совершенно тем же. Религиозный человек не возносится на третье небо, но он и не постигает страдание как жало в плоть. Религиозный человек относится к вечному блаженству, и это отношение узнаваемо по страданию, а страдание — это сущностное выражение такого отношения — для экзистирующего.

Подобно тому как высшие принципы мышления могут быть доказаны лишь негативно, а намерение доказать их позитивно сразу же выдает, что доказывающий, коль скоро он все-таки является экзистирующим, собирается стать чем-то фантастическим, точно так же отношение экзистенции к абсолютному благу может быть доказано только благодаря чему-то негативному: отношение к вечному блаженству — благодаря страданию, подобно тому как определенность веры в отношении вечного блаженства устанавливается благодаря неопределенности. Если я устраняю неопределенность — чтобы обрести еще большую определенность, — то я получаю не верующего, пребывающего в смирении, страхе и трепете, а эстетического пострела, чертовски бойкого парня, который, образно говоря, рвется брататься с Богом, однако в строгом смысле слова вообще не относится к Богу. Неопределенность — это знак, и определенность без нее — знак того, что человек не относится к Богу. Точно так же если человек в момент сватовства абсолютно уверен в том, что его любят, это верный знак того, что он не влюблен [408]. Однако, несмотря на это, никто ведь не сможет уверить влюбленного, что быть влюбленным — это не блаженство. Так же и с неопределенностью веры; но вопреки неопределенности никто ведь не сумеет внушить верующему, что вера может не быть блаженством. Но влюбленный относится к верующему точно так же, как маленькая девчушка — к герою, — а почему? Потому, опять же, что влюбленный относится к женщине, тогда как верующий — к Богу, и на этот счет абсолютно верно латинское выражение: Interest inter et inter. По этой же причине влюбленный имеет лишь относительное право, тогда как верующий — абсолютное право не желать слушать ни о каком другом роде определенности. Потому что любить — это, конечно же, прекрасно, очаровательно, — о, если бы я был поэтом, способным во всеуслышание воздать должное любви и разъяснить ее величие, если бы я удостоился хотя бы того, чтобы сидеть на скамье и слушать, как это делает поэт, — но это все-таки только шутка, я не имею в виду в уничижительном смысле, словно бы любовь была мимолетным чувством, нет, но даже если счастливейшая любовь находит свое продолжительнейшее выражение в счастливейшем браке — а это, конечно, великолепно — быть освященным в браке и при всех перипетиях и хлопотах быть посвященным в его все-таки прелестное времяпрепровождение — о, если бы я только был оратором, действительно способным свидетельствовать во славу брака — так чтобы несчастный, пребывающий в печали человек не осмелился бы слушать меня, а самонадеянный и все осмеивающий человек, услышав, с ужасом обнаружил бы, что он упустил, — это все-таки лишь шутка. Я вижу это по тому, что если я сопоставляю брак и абсолютный телос, вечное блаженство, и, чтобы быть уверенным, что речь идет именно об абсолютном телосе, даю смерти судить между ними, словно третейскому судье, то я могу сказать со всей истиной: это безразлично, был ли человек женат или нет, точно так же как безразлично, был ли он иудеем или греком, свободным или рабом. Брак — это все-таки шутка, шутка, которую следует рассматривать со всей серьезностью, однако не потому, что серьезность заключена в самом браке, а потому, что она является отражением серьезности богоотношения, отражением абсолютного отношения супруга к своему абсолютному телосу и абсолютного отношения супруги к своему абсолютному телосу.

Но вернемся к страданию как знаку блаженства. Если теперь захотят — поскольку только неофиту удается избежать страдания, а спекулянту — отозвать (revocare) его и превратить само блаженство в знак блаженства (ведь любая спекуляция является по сути отозванием экзистенции, что в самом деле тождественно вечности, однако же спекулирующий не пребывает, право, в вечности) — итак, если теперь захотят — поскольку экзистирующему не удается отозвать страдание и превратить само блаженство в знак блаженства, что означало бы смерть экзистируюшего и его переход в жизнь вечную, — назвать религиозность иллюзией, что ж, хорошо, но стоило бы тогда вспомнить, что это иллюзия, которая приходит после разумения. Поэзия — это иллюзия до разумения, религиозность — иллюзия после разумения. Между поэзией и мудростью исполняет свой водевиль мирская жизненная мудрость. Любой индивидуум, который не живет ни поэтически, ни религиозно, глуп. Как так глуп? Эти толковые и опытные мужи, которые во всем разбираются, у которых на