Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

на что указывает, кажется, уже то, что сам я задачу не выполнил, я, который даже не выдает себя за христианина, — однако же, заметьте, не в том смысле, что я перестал быть таковым в силу того, что пошел дальше. Обращать внимание на трудность — это все-таки уже нечто, даже если это и делается только таким вот образом, в наставительном дивертисменте, исполняемом, по сути, благодаря шпиону, которого я запускаю среди людей по будням, и затем еще при содействии некоторых дилетантов, кои против своей воли вступают в игру.

Смотрите, пастор в воскресенье сказал: «Ты не должен полагаться ни на мир, ни на людей, ни на самого себя, а только на Бога, потому что сам человек ни на что не способен». И мы все вместе это поняли, я в том числе, потому что этическое и этико-религиозное понимается особенно легко, но оно же зато и особенно трудное для исполнения. И ребенок, и недалекий человек могут понять это совершенно так, как сказано: что мы совсем ни на что не способны, что мы должны все оставить, от всего отказаться; в воскресенье это понимается с ужасной легкостью (да, ужасной, потому что эта легкость довольно часто проходит тот же путь, что и благие намерения) in abstracto, а в понедельник это уже понять чрезвычайно трудно, поскольку здесь, внутри относительной и конкретной экзистенции, имеет место то малое и единичное, что составляет повседневную жизнь индивидуума, где сильный подвергается искушению забыть смирение, а слабый — спутать смирение перед Богом со скромностью перед вышестоящими; и ведь это малое в самом деле является чем-то совершенно единичным, сущим пустяком по сравнению со всем. Да, даже если пастор жалуется, что никто не следует его увещеваниям, сказанное им ужасно легко понять; однако же день спустя понимание оказывается настолько трудным, что даже посредством этой единичной вещи, этой незначительной мелочи каждый вносит свою лепту и получает свою долю. — Пастор добавляет: «Мы всегда должны думать об этом». И мы все вместе поняли это, потому что «всегда» — это великое слово, которое сразу говорит все и которое ужасно легко понять, но зато самое трудное — это всегда что-то делать, и особенно трудно в понедельник после полудня в четыре часа понимать это «всегда» хотя бы применительно к получасу. Даже в речи пастора пробивалось нечто, что косвенным образом обращало внимание на эту трудность, потому что было несколько таких оборотов, которые, кажется, указывали на то, что он едва ли делал это всегда, да-да, что он едва ли делал это каждое из тех мгновений, в которые он размышлял над своей проповедью, и более того — что он едва ли делал это в каждой части своей кратковременной речи.

Сегодня как раз понедельник, и у шпиона много времени, чтобы погрузиться в людскую среду, ибо пастор говорил для людей, шпион же разговаривает с ними. Итак, он пускается с кем-то в беседу и разговор приходит, в конце концов, к тому, что хотел бы выяснить шпион; он говорит: это, пожалуй, верно, но есть все же нечто, на что ты не способен, ты не способен построить дворец с четырьмя флигелями и мраморным полом. Собеседник отвечает: нет, в этом ты прав, как я мог бы совладать с этим, у меня есть кое-какие средства на жизнь, в течение года я, возможно, немного откладываю, но у меня воистину нет капитала, чтобы построить дворец, и, кроме того, я ничего не смыслю в строительстве. Следовательно, он на это не способен. Шпион покидает его и теперь имеет честь встретиться с всесильным человеком; он тешит его тщеславие, и, в конце концов, разговор заходит о дворце: «Но дворец с четырьмя флигелями и мраморным полом все же превосходит силы Вашего Высокоблагородия». «Как так, — отвечает собеседник. — Вы, наверно, забыли, что я уже сделал это, что мой большой дворец на Замковой площади и есть то здание, которое вы описываете». Следовательно, он способен на это, и шпион, кланяясь, удаляется и желает всесильному человеку счастья. По дороге он встречает третьего человека и рассказывает ему о разговоре, который состоялся у него с двумя другими, и третий восклицает: «Да, удивительна судьба человека в мире, способности людские весьма различны: один способен на чрезвычайно многое, другой — на чрезвычайно малое, и все-таки каждый должен быть на что-то способен, если он из опыта и мирского благоразумия научился оставаться в своих границах». Итак, разница примечательная, но разве не является еще более примечательным то, что три разных собеседника в отношении различия говорят одно и то же, и говорят, что все люди равно дееспособны? Человек № 1 не может то-то и то-то, поскольку у него нет денег, т. е. по сути он на это способен; человек № 2 может это, он способен на это по существу, и то, что он на это способен, обнаруживается по случаю благодаря тому, что у него есть деньги; человек № 3 благодаря своему благоразумию в состоянии даже обходиться без некоторых условий и все-таки быть дееспособным — каким бы способным человеком он мог бы быть, если бы у него были условия! — Но в воскресенье, это было вчера, пастор сказал, что человек ни на что не способен, и мы все это поняли. Когда пастор говорит это в церкви, мы все это понимаем, но если бы кто-то попытался, экзистируя, выражать это и тем самым давал это почувствовать шесть дней в неделю, то мы были бы не далеки от того, чтобы считать его безумным. Даже самый богобоязненный человек по двадцать раз на день имеет случай погрузиться в воображение о том, что он все-таки что-то может. Но когда пастор говорит, что человек ни на что способен, все мы понимаем это с ужасающей легкостью; и спекулятивный философ в свою очередь понимает эту легкость таким образом, что выводит из нее необходимость идти дальше, переходить к тому, что труднее понять: Китай, Персию, систему, — поскольку философ спекулятивным образом отвергает жалкую шутку о будничной комнате, так как он, вместо того чтобы от церкви и абстрактного воскресного представления о человеке возвращаться к самому себе, от церкви переходит прямо к Китаю, Персии и астрономии, да-да, к астрономии. Старый мастер Сократ делал обратное, он бросал астрономию, выбирая нечто более высокое и трудное: понимать самого себя перед Богом. Однако спекулятивный философ доказывает необходимость идти дальше с такой необходимостью, что даже пастор теряет равновесие и, находясь за церковной кафедрой, придерживается того кафедрального мнения, что понимание, благодаря которому единичный индивидуум