Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

и затем, опосредуя, все оставляет как есть. Религиозное не проповедует отпущения грехов, но возвещает, что самое величайшее напряжение — это ничто, и при этом все-таки требует его. И здесь снова знаком является негативное, ибо величайшее напряжение узнаваемо по тому, что благодаря ему человек превращается в ничто, если же он становится чем-то, напряжение ео ipso меньше. Каким бы ироничным это ни казалось, а все же в более незначительном отношении и более низкой сфере это так, потому что, вполсилы и немного халтуря, человек хочет в результате вообразить себе, что он понимает самые разные науки и что он будет иметь успех в мире, и его будут много читать, тогда как при всем старании и абсолютной честности у него будет трудность с пониманием даже крошечной толики того, что понимает каждый человек, и его станут считать скучным рохлей. Но то, что в этой, более низкой, сфере имеет лишь относительную силу, абсолютно значимо в сфере религиозной, и поэтому обнаруживается, что у проверенного религиозного человека в качестве последнего испытания фигурирует всегда то, что высочайшее напряжение будет прельщать своим притязанием на то, чтобы быть чем-то.

Поскольку я вынужден сделать прискорбное признание, что я не в состоянии вести речь о Китае, Персии, системе, астрологии или ветеринарной науке, то я, чтобы все-таки придумать что-то в своем незавидном положении, сообразно даденным мне способностям, упражнял свое перо в том, чтобы как можно более конкретно воспроизвести и представить повседневное, каковое довольно часто отличается от воскресного. Если кто-либо находит такого рода предприятие скучным, то пускай; я пишу не ради какой-то медали и, если это требуется, должен с удовольствием признать, что сосредоточить повествование на убийстве богатого дядюшки, которое, как это следует из романа, затевается ради получения денег, или же десять лет межеваться, пропустить какое-то время, в которое произошло самое важное, и затем начать с того, что это произошло, — все это намного труднее и связано со значительно большими перипетиями и совершенно иной ответственностью; я должен признать, что для того, чтобы за полчаса изобразить победу веры, требуется совершенно другая сила в краткости, нежели для того, чтобы показать, чем обычно человек заполняет день в своей будничной комнате. Конечно, чтобы написать рассказ на тридцать страниц, в котором действие разворачивается сто лет, или драму, где действие проходит за три часа, но где происходит столь многое и события так стремительно сменяют друг друга, что ничего подобного не случается с человеком за всю его жизнь (!), — чтобы написать такое, требуется определенная скорость. Но что же необходимо для того, чтобы изобразить человека так, как он предстает в повседневности, если при этом не вызывает замешательства недостаточность языка, который слишком абстрактен по сравнению с действительным экзистированием. А религиозный оратор должен таки соблаговолить сделать это, потому что он имеет дело именно с будничной жизнью, и если он не знает, как выглядит задача в повседневности и в будничной комнате, он может благополучно хранить молчание, ибо воскресные виды на вечность растворяются в воздухе. Разумеется, религиозный оратор не должен оставаться в будничной комнате, он должен знать, как удерживать свойственную его сфере категорию тотальности, но он должен уметь также и начинать с любого места. Ведь и в будничной комнате должно состояться сражение, чтобы битва религиозности не превратилась в торжественную смену караула раз в неделю; в будничной комнате должно состояться сражение, а не в церкви фантасмагорическим образом, когда пастор наносит удары в воздухе, а слушатели смотрят на это; все-таки в будничной комнате должно состояться сражение, так как победа должна заключаться именно в том, чтобы будничная комната стала святилищем. Пускай тогда в церкви благодаря обзору борющихся сил (под каким флагом должна вестись борьба, во имя кого должна быть одержана победа), описанию положения врага, воспроизведению нападения, восхвалению всемогущего союзника и укреплению доверия, вместе с которым пробуждается недоверие (доверие к нему в силу недоверия к самому себе), — пускай благодаря всему этому осуществляется прямое воздействие, а непрямое пускай осуществляется тогда с помощью ироничной, но оттого нежнейшей симпатии скрытого участия, — но главное все-таки в том, чтобы единичный индивидуум возвращался домой из церкви со жгучим желанием начать борьбу в своем будничном жилище. Если же пасторская деятельность в церкви должна представлять собой лишь попытку раз в неделю отбуксировать общину, словно грузовое судно, поближе к вечности, тогда все идет прахом, потому что человеческая жизнь не может, словно грузовое судно, оставаться на одном и том же месте до следующего воскресенья. Поэтому трудность должна быть изложена именно в церкви, и лучше возвращаться из церкви подавленным и найти потом задачу более легкой, чем предполагалось ранее, нежели уходить из церкви в приподнятом настроении и затем упасть духом в будничном жилище. Таким образом, религиозный оратор будет даже остерегаться сосредоточивать сильные мгновения в одной речи или включать в речь свое самое сильное мгновение — именно для того, чтобы не обмануть самого себя и других. Он лучше будет действовать как тот, кто, пожалуй, и мог бы говорить в более высокой тональности, но не смеет делать этого, чтобы «тайна веры» не была обманута и проституирована слишком большой гласностью, но скорее «сохранена» (1 Тимофей, 3:9) таким образом, чтобы в нем самом она была даже величественнее и сильнее, чем это кажется в его речи. Поскольку задача оратора, равно как, пожалуй, и всякого другого, состоит именно в том, чтобы, экзистируя, выражать то, что он провозглашает, а не наэлектризовывать раз в неделю общину, заставляя ее гальванически подергиваться, то он будет осмотрителен, чтобы самому не испытать отвращения, возникающего тогда, когда то, что выглядит столь великолепным в высокопарной речи, оказывается совершенно иным в повседневном употреблении. Однако уступать, сбавлять, торговаться он не должен ни за что на свете; даже там, где он кажется дальше всего от абсолютного требования религиозности, оно должно быть на месте, определять похвалу и осуждение; даже там, где он пускается в мельчайшие детали повседневной жизни, этот абсолютный общий знаменатель всегда должен быть при деле, хотя бы скрыто, каждую секунду он должен быть готов выдвинуть абсолютное требование.

И как обстоит тогда дело с задачей для повседневности (ибо у меня постоянно in mente моя излюбленная тема): совпадает ли она, право, с потребностью нашего теоцентрического девятнадцатого столетия превзойти христианство, потребностью спекулировать, потребностью в постоянном развитии, в новой религии или в упразднении христианства. Что же касается моей жалкой персоны, то читатель мог бы любезно вспомнить, что я как раз нахожу этот вопрос и эту задачу крайне трудными,