Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

проникновения в религиозные заблуждения своего времени и в самого себя как того, кто этому времени принадлежит. Но что я говорю, ведь такого проникновения человек достигает и благодаря прослушиванию религиозного выступления, которое никак не касается испытания. Тем самым подразумевается, что благодаря такому выступлению человек достигает указанного проникновения лишь косвенным образом.

Такова, следовательно, сущностная непрестанность страдания, его действительность; оно продолжается даже у самого развитого религиозного человека, даже если предположить, что он насквозь поборол то страдание, каким является умирание для непосредственности[410]. Итак, страдание продолжается до тех пор, пока жив индивидуум, но чтобы мы не очень торопились возвращаться к последнему страданию, мы хотим остановить индивидуума на первом, потому что борьба, которая ему присуща, носит столь затяжной характер, а возвращение к прежнему состоянию происходит столь часто, что индивидууму, право, редко удается пройти через нее или долгое время одерживать верх.

Основанием такого страдания является то, что в своей непосредственности индивидуум абсолютно растворен в конечных целях; его значение — в превращении такого отношения, умирании для непосредственности, или в том, чтобы, экзистируя, выражать, что индивидуум ни на что не способен, но является полным ничтожеством перед Богом, потому что и здесь богоотношение узнается по негативному, а самоуничижение — это сущностная форма для богоотношения; и это не должно выражаться в чем-то внешнем, потому что тогда мы получаем монастырское движение и отношение все-таки обмирщается; и не нужно воображать, что это происходит за один раз, ибо в таком случае мы будем иметь дело с эстетикой. И даже если бы это могло совершиться за один раз, индивидуум, поскольку он все же является экзистирующим, в повторении совершившегося снова обретал бы страдание. В состоянии непосредственности желание заключается в том, чтобы быть способным на все, и вера непосредственности — это, в идеале, вера в эту способность, тогда как неспособность непосредственности коренится в каком-то препятствии, которое приходит извне и от которого она поэтому сущностным образом отворачивается — в том же смысле, что и от несчастья, ибо непосредственность недиалектична в самой себе. С религиозной точки зрения задача состоит в том, чтобы понять, что человек — это полное ничто перед Богом, или в том, чтобы быть полным ничто и благодаря этому представать перед Богом, требование которого в том и заключается, чтобы постоянно иметь перед собой эту неспособность, и исчезновение таковой означает исчезновение религиозности. Юношеское «могу», присущее непосредственности, может стать комическим для третьего лица, тогда как «немогота», присущая религиозности, никогда не может стать комической для кого-то третьего, потому что здесь нет и следа противоречия [411]. Таким образом, религиозный человек не может стать комичным, но зато комическое может выступить перед ним, если во внешнем мире все выглядит так, словно он на многое способен. Но если эта шутка должна быть освящена и должна продолжаться, то она ни на одно мгновение не должна прерывать его серьезность — что он ничто перед Богом и ни на что не способен, — его работу по закреплению этого положения и его страдание, связанное с тем, чтобы выражать это в своем экзистировании. Если бы в таком случае Наполеон был подлинно религиозной индивидуальностью, то у него была бы редкая возможность самого божественного веселья, потому что быть способным, кажется, на все и затем божественным образом понимать это как иллюзию, — это воистину шутка всерьез! Комическое вообще присутствует повсюду, и можно сразу определять любую экзистенцию и относить ее к определенной сфере, если знать, как эта экзистенция относится к комическому. Религиозный человек — это тот, кто обнаруживает комическое в самом крупном масштабе и все-таки не рассматривает комическое как нечто высочайшее, потому что самым чистым пафосом для него является религиозное. Если же он считает высочайшим комическое, то его комизм занимает ео ipso более низкое положение, так как комическое всегда заключается в противоречии, а если само комическое выступает как высочайшее, то здесь будет не хватать противоречия, в котором оно лежит и в котором оно себя выставляет. А посему без всяких исключений имеет силу следующее: чем совершеннее экзистирует человек, тем в большей степени он открывает комическое [412]. Его открывает уже тот, кто вынашивает некий великий план, намереваясь совершить в мире нечто особенное. Допустим, он держит свое решение при себе и живет только ради него одного, и вот он выходит в мир и пускается в отношения с людьми — тогда-то и выступает комическое, если он хранит молчание. Большинство людей ведь не имеет великих планов и говорит чаще всего в духе конечного благоразумия или вообще непосредственно. Если же он теперь просто хранит молчание, то почти каждое второе сказанное слово комически задевает его великое решение. Если же он оставляет свое великое решение и связанное с ним внутреннее напряжение экзистенции, тогда комическое исчезает. Если он не может умалчивать о своем великом плане, но должен, обнаруживая собственную незрелость, разболтать о нем, тогда он сам становится комичным. Однако решение религиозного человека — это самое высочайшее из всех решений, оно бесконечно выше любых планов по преобразованию мира, сотворению систем и произведений искусства; поэтому религиозный человек должен чаще всех обнаруживать комическое — если он действительно религиозен, ибо в противном случае он сам становится комичным. (Позже об этом будет сказано больше.)

Страдание как умирание для непосредственности — это, следовательно, не флагелляция и тому подобное, это не самобичевание. Самобичевание никоим образом не выражает, что человек ни на что не способен перед Богом, так как он ведь полагает, что самобичевание — это нечто. Однако же здесь имеет место страдание, и оно может продолжаться до тех пор, пока экзистирует человек, ибо насколько это легко и быстро — сказать, что человек — ничто перед Богом, настолько же это трудно — выражать сказанное в экзистировании. Но описать и показать это ближе — тоже трудно, потому что речь — это все-таки более абстрактная среда, чем экзистенция, и любая речь по отношению к этическому все же несет в себе толику обмана, так как, несмотря на самые хитроумные и самые наукообразные меры предосторожности, речь постоянно несет в себе видимость укороченной перспективы, так что даже если она прикладывает самые энергичные и самые отчаянные усилия для того, чтобы показать, как это трудно, или же идет даже на крайние меры, применяя косвенную форму сообщения, делание остается, тем не менее, всегда чем-то более трудным, чем это кажется в речи. Однако независимо от того, заходит ли речь о том, чтобы в экзистировании выражать это умирание, или нет, это все-таки должно быть сделано; религиозность — это не какая-то бездумность, когда человек изредка говорит высочайшее