Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

постигает значения страдания; он постигает его сопринадлежность экзистированию, но он не постигает его значения помимо такой сопринадлежности страдания. Первое в юмористическом — это боль, второе — шутка, и отсюда получается, что человек, когда он говорит, и плачет и смеется одновременно. В боли он затрагивает тайну экзистенции, но затем он снова возвращается восвояси. Глубокомысленным является то, что он постигает страдание вместе с экзистированием и, значит, постигает, что все люди страдают до тех пор, пока экзистируют; юморист понимает, таким образом, под страданием не несчастья — словно экзистирующий был бы счастлив, если бы названные несчастья не произошли. Это юморист понимает очень хорошо, и поэтому ему может иногда прийти в голову упомянуть какое-нибудь совершенно случайное маленькое терзание, которое никто другой не назвал бы несчастьем, и сказать, что если бы не оно, то он был бы счастлив. Так, напр., юморист может сказать: «Если бы мой хозяин хотя бы на один день позволил мне повесить новый колокольчик во дворе, где я живу, чтобы было сразу ясно, кому звонят вечером, тогда я считал бы себя в высшей мере счастливым человеком». Всякий, кто разбирается в репликах, когда слышит нечто подобное, сразу же понимает, что говорящий аннулировал различие между счастьем и несчастьем в неком более высоком безумии, — ибо все являются страдающими. Юморист схватывает это глубокомысленное содержание, но в то же мгновение ему приходит в голову, что утруждать себя и пускаться в разъяснения не стоит. Таким отозванием назад является шутка. Поэтому если экзистирующий юморист разговаривает с непосредственным человеком, напр., с каким-нибудь несчастным, чья жизнь основывается на различении между счастьем и несчастьем, то он снова добивается в такой ситуации юмористического эффекта. Выражение для страдания, которое использует [403] юморист, приносит несчастному удовлетворение, но затем приходит то самое глубокомысленное содержание и устраняет различение, на котором основывается жизнь несчастного, и тогда приходит шутка. Таким образом, если бы несчастный сказал: «для меня все в прошлом, все потеряно», — то юморист, вероятно, продолжил бы: «да, какие же мы, люди, жалкие среди разнообразных бедствий этой жизни; если бы я мог прожить хотя бы один день так, чтобы мой хозяин позволил мне повесить новый колокольчик.., я считал бы себя в высшей степени счастливым человеком». Причем юморист говорит это вовсе не для того, чтобы обидеть несчастного. Однако непонимание между ними заключается в том, что несчастный, в конце концов, все-таки верит в счастье (так как непосредственность не может постичь страдание), вот почему несчастье для него — это определенное нечто, на которое он направляет все свое внимание с одной лишь мыслью о том, что будь оно устранено, он был бы счастлив; юморист же, напротив, постиг страдание таким образом, что находит излишним любое документирование и выражает это, упоминая первое попавшееся.

Латинист говорит: respicere finem — и использует это выражение с полной серьезностью, однако само выражение содержит некий род противоречия, поскольку finis как конец еще не настал и, следовательно, лежит перед кем-то, тогда как respicere — это смотреть назад: похожее противоречие представляет собой юмористическое разъяснение экзистенции. Таковое полагает, что если экзистирование подобно продвижению по некоему пути, то отличительной чертой экзистенции является то, что цель лежит позади, — и все же человек принужден к тому, чтобы продолжать двигаться вперед, потому что движение вперед — это ведь и есть образ экзистирования. Юморист постигает значение страдания как сопринадлежного экзистированию, но затем он отзывает целое, поскольку разъяснение лежит позади.

Как юморист экзистирует, так он себя и выражает; в жизни иногда приходится слышать, как говорит юморист, в книгах же его реплики чаще всего носят экзальтированный характер. Дайте теперь высказаться юмористу, и он скажет примерно следующее: «В чем смысл жизни? Да, скажи-ка ты мне это; откуда я должен это знать — мы вчера родились и ничего не знаем; но я знаю, что самое приятное — это шагать инкогнито по миру, не будучи знакомым ни его величеству королю, ни ее величеству королеве, ни ее величеству вдовствующей королеве, ни его королевскому высочеству принцу Фердинанду, ибо такое благородное знакомство лишь делает жизнь хлопотливой и неловкой, — каким должно быть для принца, живущего в бедности в деревне, знакомство с его королевской семьей. Тогда как мне кажется, жизнь должна становиться чрезвычайно напряженной и в силу того, что ты известен во времени Богу. Повсюду, где он соприсутствует, каждые полчаса имеют бесконечное значение. Однако невозможно выдержать 60 лет такой жизни, человек едва ли может выдержать три года напряженного чтения перед экзаменом, которые не являются при этом столь же напряженными, как те полчаса. Все тонет в противоречии. Сходу проповедуют, что нужно жить со всей страстью бесконечности и обрести вечное. Что ж, хорошо, человек изнуряет себя, он направляет стопы в бесконечность и страстно рвется вперед в крайней спешке — даже при бомбежке ни один человек не мог бы торопиться в большей степени, чем он, ни один упавший с галерки еврей не мог бы лететь головой вперед более стремительно. И что происходит? Это называется: аукцион откладывается, сегодня никакого удара молотком, но, вероятно, только через 60 лет. Тогда человек пакуется и собирается уходить — что происходит? В то же мгновение стремглав появляется оратор и говорит: о, это было бы все-таки возможно, быть может, в эту самую секунду все могло бы решиться, если бы благодаря смерти грянул судный день. Что этим хотят сказать? В итоге все люди заходят одинаково далеко. С экзистенцией дело обстоит точно так же, как с моим лекарем. Я жалуюсь на плохое самочувствие, он отвечает: вы, определенно, пьете слишком много кофе и слишком мало ходите. Через три недели я снова беседую с ним и говорю: я, действительно, чувствую себя нехорошо, но теперь это не может быть ни из-за кофепития, потому что я не прикасаюсь к кофе, ни из-за отсутствия моциона, потому что я хожу целый день. Он отвечает: тогда причина, должно быть, в том, что вы не пьете кофе и слишком много ходите. Так и есть: плохое самочувствие было и остается тем же самым, но если я пью кофе, оно проистекает оттого, что я пью кофе, а если я не пью кофе, оно проистекает оттого, что я не пью кофе. И точно так же с нами, людьми. Все земное существование — это своего рода плохое самочувствие. Если кто-либо спрашивает о причине, то следует прежде спросить его, как он организовал свою жизнь; как только он говорит это, ему отвечают: вот, это и есть причина. Если кто-то другой спрашивает о причине, поступают точно таким