Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

в церкви это не выглядело более легким, нежели в жилой комнате, — или же он должен быть еще стремительнее, чем поэт, чтобы сделать каждого настолько счастливым, насколько тот пожелает, причем делая это, заметьте, иронически, чтобы таким образом показать, что такое счастье к делу не относится, равно как и несчастье, но что именно страдание является сущностной принадлежностью высшей жизни. — Когда Джульетта падает в изнеможении оттого, что она потеряла Ромео, когда непосредственность испустила дух в ее груди и она утратила Ромео так бесповоротно, что даже сам Ромео уже не смог бы утешить ее, потому что даже обладание им превратилось бы лишь в ежедневное печальное напоминание о былом; и когда последний друг, последний друг всех несчастных влюбленных, поэт, замолкает, религиозный оратор должен все-таки рискнуть нарушить молчание. Для того ли, чтобы представить маленький ассортимент особых оснований для утешения? Тогда оскорбленная Джульетта должна была бы обратить свой взгляд на поэта, и тот, с победным эстетическим авторитетом показывая его высокопочтенное место в низкокомических частях [398] [399] трагедии, защитил бы то, что вовеки веков по праву принадлежит поэту: влюбленную, отчаявшуюся Джульетту. Нет, религиозный оратор должен отважиться возвестить новое страдание, еще более ужасное, и именно это должно заставить Джульетту воспрянуть духом. — Или когда отчаивающийся, стоит лишь кому-либо приблизиться к нему, сразу же бросает на этого человека свой гордый осуждающий взгляд, потому что тот выступает предателем в его глазах, т. е. тем, кто намерен утешать; когда весь его гневный облик выносит смертный приговор тому, кто осмеливается утешать его, так что все без исключения утешители и все основания для утешения соединяются в низкокомическом ужасе, подобно тому как сладкое молоко свертывается в грозу, — тогда религиозный оратор должен знать, как добиться того, чтобы ему внимали в полной тишине: он расскажет о еще большем страдании и опасности.

Прежде всего, религиозная речь никогда не должна пользоваться укороченной перспективой, которая в качестве фиктивного этического движения соответствует эстетическому. В эстетическом плане такая перспектива является волшебной иллюзией и единственно верной, поскольку поэзия относится к созерцающему. Но религиозная речь должна относиться к действующему, который, возвратившись домой, будет работать над тем, чтобы поступать в соответствии с услышанным. Когда религиозная речь пользуется такой перспективой, происходит роковая путаница: в церкви задача выглядит намного легче, чем в домашней комнате, и, таким образом, из своих походов в церковь человек извлекает один лишь вред. Поэтому оратор должен отказаться от укороченной перспективы как от наваждения юности, чтобы опытный человек, вернувшись к себе в комнату, не был вынужден отказаться от выступления оратора как незрелого. Если она используется поэтом и созерцающий молчаливо погружается в созерцание, тогда это величественно и очаровательно, но если она используется религиозным оратором и слушающий является действующим, находится в движении, то оратор поможет ему лишь удариться носом в дверь. Религиозный оратор оперирует в ситуации, когда конец отсутствует, когда нет никакого результата, именно потому что страдание является сущностной принадлежностью религиозной жизни. В то время как люди по нелепости своей довольно часто спешат выяснить, действительно ли пастор делает то, что говорит, я полагаю, что следует отказаться двигаться в этом направлении и подавить всякую самонадеянную критику, однако при этом можно и нужно требовать от оратора, чтобы его речь была такой, чтобы, следуя ей, можно было бы действовать — так чтобы действительный слушатель, захотев делать то, что говорит пастор, не превращался в дурака вследствие того, что пасторская выспренность растворяется в воздухе, словно пар, — все равно, занят ли он великими всемирно-историческими картинами и соколиными взглядами, которые он бросает с неслыханной высоты и на основании которых невозможно действовать, или же на эстетический лад изъясняется загадками, на основании которых тоже невозможно действовать, или, может быть, описывает вымышленные состояния души — так что действующий будет напрасно искать их в действительности, — или утешает иллюзиями, которых тоже не найти в действительности, или вызывает в воображении страсти, которые в таком виде могут выступить только перед тем, кто их никогда не имеет, или преодолевает опасности, которых не бывает, а действительные опасности оставляет без упоминания, преодолевая первые с театральной силой, которой не найти в жизни, а силы действительности оставляя невостребованными, — короче, козыряет по-всякому — эстетически, спекулятивно, всемирно-исторически, — а в религиозном плане пасует.

Однако страдание как сущностное выражение экзистенциального пафоса означает, что страдание действительно испытывается или что действительность страдания — это экзистенциальный пафос, и под действительностью страдания понимается его непрестанность как сущностного момента для патетического отношения к вечному блаженству, так что страдание не отзывается назад обманным образом и индивидуум не выходит за его пределы, что было бы движением вспять, предполагающим, что тем или иным образом сцена из экзистенции перемещается в фантастическую среду. И если отречение проверяет, была ли у индивидуума абсолютная направленность на абсолютный телос, то непрестанность страдания является гарантией того, что индивидуум остается в этой установке и сохраняет себя в ней. Непосредственный человек не может постичь несчастье, он лишь ощущает его; таким образом, несчастье сильнее его, и такое отношение к фантазии-страсти непосредственности является отчаянием. Благодаря укороченной перспективе поэт совершенно справедливо представляет это в медиуме фантазии таким образом, словно бы все это уже прошло. В экзистенции дело выглядит иначе, непосредственный человек здесь частенько становится смешон из-за бабского рева, который раздается в первое мгновение и в следующее же мгновение забывается. Если же непосредственность в экзистируюшем индивидууме дала маленькую трещину, если в ней обнаружился изъян, тогда должен быть изобретен некий выход, поскольку сцена не располагается в медиуме фантазии. Так возникает целая толпа опытных и понимающих помощников, штопальщиков и лудильщиков, которые, прибегая к вероятности и различным основаниям для утешения, склеивают и скрепляют вместе кусочки и лоскуточки. Жизнь идет, люди ищут совета у толкового человека, принадлежащего к духовенству или же светскому сословию, и все идет кувырком: люди дают ход поэтическому и не постигают религиозного.

С религиозной точки зрения, как уже было сказано, речь идет о том именно, чтобы постигать страдание и оставаться в нем таким образом, чтобы осуществляемая рефлексия была рефлексией на страдание, а не прочь от страдания. В то время как поэтическое творчество располагается в медиуме фантазии, экзистенция поэта может иногда образовывать confinium с религиозным, хотя и оставаясь качественно отличной от последнего. В своей экзистенции поэт довольно часто является страдающим, однако он рефлексирует на предмет поэтического творения, которое благодаря этому производится. Таким образом, экзистирующий поэт хотя и страдает в своей экзистенции, однако же, страдания не постигает, он не углубляется в него, но в страдании пытается