Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

слушателям и указывать на кого-то — будь там такой — со словами: «нет, ты слишком счастлив, чтобы нуждаться в моей речи», — потому что если такое раздается из уст религиозного оратора, то это должно звучать как самая едкая ирония. Различение между счастливым и несчастным — это лишь шутка, и посему оратор должен сказать: «Все мы — страдающие, но возрадоваться в своем страдании — вот то, к чему мы стремимся; вот сидит счастливчик, тот, у кого все, все, все получается, как в сказке, но горе ему, если он не страдающий». Но религиозное выступление очень редко строится таким образом; в крайнем случае, третьим номером приходит очередь собственно религиозного созерцания, т. е. после того, как первые две трети речи были отданы всевозможным отговоркам, направленным на то, чтобы уклониться от религиозного, когда религиозному слушателю были даны все основания для того, чтобы засомневаться, присутствовал ли он при неком танце у поэта или при наставлении у пастора. Таким образом, складывается впечатление, что религиозное, вместо того чтобы быть равным для всех и быть таковым благодаря равному страданию — что является победой религиозности над шуткой насчет счастья и несчастья, — имеет место лишь для редких несчастных; великая честь для религиозного — быть включенным в качестве жалкого подразделения в одну из секций эстетического. Наверное, религиозное — это и вправду последнее утешение, однако есть беда куда большая, чем быть несчастнейшим в понимании поэта, а именно: быть столь безмерно счастливым, чтобы уже вовсе не постигать страдания, которое является жизненным элементом религиозного.

Как правило, пастор, конечно же, полагает, что столь безмерно счастливый человек может появиться лишь в сказке, тогда как в жизни несчастье настигает каждого из нас, и тем самым пастор снова получает всех под свое попечение. Это вполне возможно, но пастор должен быть преисполнен такого доверия к религиозному, которое не допускает, чтобы он определенным образом навязывал его людям. Он должен беззаботно шутить вместе с ними над тем, что какой-то человек стал таким же счастливым, как персонаж из сказки, и все-таки полагать при этом, что страдание является принадлежностью истинной жизни; он должен строго судить каждого, кто хочет лишь горевать о несчастье и выслушивать слова утешения, говорящие, что несчастье пройдет, потому что подобного рода устремление хочет лишь одного: уклониться от религиозного. А посему, подобно тому как Лафонтен [397], проливая слезы, сидел и на протяжении трех томов делал своих героев несчастными (совершенно верная задача поэта), точно так же и религиозный оратор должен, если я смею так выразиться, находить свою отраду в том, чтобы делать своих героев ровно настолько счастливыми, насколько они сами этого желают, превращая их в королей и императоров, счастливых героев-любовников, получающих своих девушек, и миллионеров и т. д., но при этом следить за тем, чтобы обеспечивать им страдание во внутренней сфере. Потому что чем больше счастья и благоприятствия обнаруживается во внешней сфере, тем яснее становится то, что страдание — если оно все же имеется, — имеется именно во внутренней сфере, и только там. И тем яснее становится отличие религиозного — если оно первокачественно — от той смеси, которую предлагает пастор.

Если религиозное воззрение на жизнь удерживается в своих категориях, религиозный оратор будет обладать необходимой религиозной возвышенностью, чтобы комическим образом распоряжаться всем объемом поэзии. Давайте возьмем индивидуальность, преисполненную некоего желания. Если таковая отправляется к поэту, то он сразу же видит, что ее можно использовать двумя способами: или в направлении счастья, разворачивающегося благодаря колдовским чарам желания, или в направлении несчастья, доходящего до отчаяния. В поэтическом плане задача заключается как раз в разрастании фантазии независимо от того, становится ли индивидуальность счастливой или несчастной; и здесь важно, чтобы не было никакой халтуры. Но если та же индивидуальность отправляется к пастору, он в своей религиозной возвышенности должен превратить все перипетии ее желания в шутку; в религиозном воодушевлении и убежденности относительно значения страдания для наивысшей жизни он должен научить ее смеяться над любым позывом желания и научить ее подниматься над болью неудовлетворенного желания, и сделать это благодаря возвещению еще больших страданий, ибо если пришел час нужды, если повозка застряла в непроходимом месте или опрокинулась в овраг, кучер использует кнут не от жестокости, но в уверенности, что это помогает, и лишь мямли не отваживаются умножать удары. Но никакой халтуры. Религиозная речь сохраняет за собой высокочтимую свободу совершенно прямо иметь дело с тем, что такое «быть человеком», — примерно так же, как смерть, которая тоже совершенно прямо имеет дело с тем, что такое «быть человеком», независимо от того, является ли таковой императором, юстицсоветником или грузчиком, является ли он в высшей степени счастливым человеком, получившим от счастья особые знаки отличия, или же тем, кто оказался в крайне несчастном положении, отмеченном лишь знаком вопроса. Если пастор не может сделать религиозного человека из того, кто преисполнен желаний, или, точнее, если пастор этого не хочет, в таком случае он всего лишь поэт-шарлатан, и нужно предоставить слово поэту — и тогда, соответственно, или становиться счастливым, или отчаиваться. Если речь поэта увлекательна — настолько, что заставляет юношу и девушку раскраснеться от воодушевления, — то воодушевление религиозной речи должно быть таким, чтобы оно заставило поэта побледнеть от зависти — от зависти к тому, что есть такое воодушевление, где воодушевляет не возможность стать счастливым или же безоглядно отдаться отчаянию, а воодушевляет страдание; но, согласно мирскому разумению, поэзия — это девичья экзальтированность, а религиозность — мужское неистовство. Поэтому религиозный оратор все-таки не нуждается в том, чтобы выступать с пылкой речью, так как свою возвышенность он определеннее всего выказывает именно несгибаемостью, с которой он держится на религиозной позиции, ибо религиозное не спорит с эстетическим как со своей ровней, нет, оно не спорит с ним, оно преодолело его как шутку.

Как поэта должны узнавать по умению патетически распалять фантазию-страсть бесконечности в счастье и отчаянии, а также по его умению комически и шаловливо водить за нос любые конечные страсти и всякое филистерство, так религиозного оратора должны узнавать по его умению патетически распалять воодушевление от страдания и, шутя, снисходительно поглядывать на фантазию-страсть бесконечности. И если поэт должен обнаруживать свою благосклонность в мгновенной готовности послужить счастливчикам в заколдованной стране иллюзии или же свою участливость в мгновенной готовности послужить несчастному, опять же благосклонно становясь для отчаявшегося его голосом, то религиозный оратор, в свою очередь, должен быть по отношению к фантазии-страсти бесконечности столь же стопорящим, стесняющим и замедленным, как день, проведенный в жилой комнате, как ночь у постели больного и неделя в заботах о пропитании, — так чтобы