Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

непосредственность до идеальности, являющейся счастьем непосредственности, которое не было найдено в конечном мире. Здесь поэт использует счастье. С другой стороны, поэт (который постоянно должен оперировать лишь областью непосредственности) ведет индивидуума к тому, чтобы тот оказался подвергнутым несчастью. В этом, согласно самому обычному пониманию, и состоит значение смерти героя или героини. Однако постичь несчастье, достичь понимания в отношении его, все перевернуть и обрести страдание в качестве исходного пункта для воззрения на жизнь — на это поэт не способен, да он и не должен пускаться на это, потому что тогда он испортит все дело.

Внутренность (этический и этико-религиозный индивидуум), напротив, постигает страдание как нечто сущностное. В то время как непосредственный человек непроизвольно отворачивается от несчастья и ничего не знает о его существовании, если оно не является чем-то внешним, религиозный человек постоянно несет в себе страдание: он взыскует страдания [394] в том же смысле, в каком непосредственный человек взыскует счастья, — он взыскует страдания и претерпевает страдание, даже если с внешней точки зрения нет никакого несчастья, так что то, чего он взыскует, это как раз не несчастье, иначе бы отношение было все-таки эстетическим, а он по сути — недиалектичным в самом себе.

Наверно, еще реже, чем совершенное поэтическое произведение, приходится видеть или слышать корректную религиозную речь, характеризующуюся ясностью относительно того, какие категории следует употреблять и как. Но подобно тому как в поэтическом произведении в устах отдельной личности иногда обнаруживается реплика, которая так отрефлексирована, что личность благодаря ей рефлексивным образом выходит за рамки поэзии, так и религиозная речь довольно часто представляет собой печальную мешанину, включающую в себя понемногу от каждой из областей. Но это понятно: чтобы стать поэтом, нужно призвание, а чтобы стать религиозным оратором — всего лишь три экзамена, после чего обретают еще, вероятно, и призвание.

Религиозная речь, естественно, не нуждается в том, чтобы постоянно говорить о страдании, но во что бы она ни вдавалась, какой бы пространной ни была, по какому бы пути ни отправилась, ловя на свою удочку людей, как бы монологично ни свидетельствовала о собственном экзистировании, она всегда должна заключать в себе категорию тотальности как масштаб, так чтобы опытный человек сразу видел тотальную ориентацию в воззрении на жизнь, представляемом в речи. Таким образом, религиозная речь может говорить обо всем, но при этом она постоянно, прямо или косвенно, несет в себе свой абсолютный масштаб. Подобно тому как изучение [395] географии исключительно по специальным картам, не дающим представления о соотношении стран на глобусе, будет лишь вводить в заблуждение, так что Дания, например, будет казаться столь же большой, как и Германия, точно так же будут лишь сбивать с толку частности религиозной речи, если повсеместно не будет играть ориентирующую роль категория тотальности, которая должна присутствовать хотя бы косвенным образом. Религиозная речь должна, по сути, возвышать через страдание. Если вера непосредственности — это вера в счастье, то вера, присущая сфере религиозного, — это вера в то, что как раз в страдании заключена жизнь. Поэтому решительно и настойчиво она будет продвигаться в глубину. Если же религиозная речь косится на счастье, утешает некой вероятностью, временно укрепляет нас и поддерживает, мы имеем дело с ложным учением, с возвращением к эстетическому и, значит, халтурной работой. Ибо это только для непосредственности поэзия является преображением жизни, тогда как для религиозности поэзия — это прекрасная и милая шутка, чьим утешением религиозность все же брезгует, потому что религиозное дышит именно в страдании. Непосредственность испускает дух в несчастье; в страдании религиозное начинает дышать. Речь постоянно идет о том, чтобы с помощью качественной диалектики очень точно отличать друг от друга эти сферы, чтобы они не сливались в одно целое; поэт становится бумагомарателем, если намеревается позаимствовать нечто для себя из сферы религиозного, а религиозный оратор — обманщиком, который удерживает слушателей, когда намеревается халтурить в области эстетического. Если религиозная речь делит людей на счастливых и несчастных, она ео ipso является халтурой, ибо с религиозной точки зрения все люди суть страдающие и дело заключается как раз в том, чтобы прийти в итоге к страданию (не ввергая себя в него, но открывая, что ты в нем и пребываешь), а не в том, чтобы избежать несчастья. С религиозной точки зрения счастливый человек, под которого подстраивается весь мир, — если он религиозен — является страдающим в такой же мере, как и тот, кого вовне постигает несчастье. С религиозной точки зрения различение «счастливый — несчастный», конечно, может использоваться, но лишь шутя и с иронией, и лишь для того, чтобы приободрить индивидуума в его приближении к страданию, чтобы, отталкиваясь от этого различения, определить религиозное.

Однако религиозная речь, которую можно услышать сегодня, редко бывает корректной в своих категориях. Самый уважаемый оратор забывает, что религиозность — это внутренность, что внутренность — это отношение индивидуума к самому себе перед Богом, рефлексия индивидуума в самом себе, и что именно отсюда происходит страдание и здесь также основание его сущностной принадлежности внутренности, так что его отсутствие означает отсутствие религиозности. Оратор берет индивидуума только в его отношении к миру, маленькому или большому окружающему миру, и начинает потчевать на предмет счастья и несчастья: несчастный, де, не должен терять мужества, потому что есть и намного более несчастные, и к тому же есть еще и вероятность того, что «с Божьей помощью все наладится» [396], да и, в конце концов, человек ведь становится кем-то, лишь преодолевая трудности; стал бы разве юстицсоветник Мадсен юстицсоветником, если бы он не.., и т. д.! Посмотрите, ведь люди очень любят выслушивать нечто подобное, потому что это означает религиозно проповедовать освобождение от религиозного — от воодушевления религиозности в страдании. Если религиозный оратор забывает, что его сцена — это внутренность и отношение индивидуума к самому себе, то такой оратор, по сути, выполняет ту же задачу, что и поэт, и тогда ему следовало бы помолчать, потому что поэт справится с ней значительно лучше. Когда религиозный оратор разглагольствует о несчастье указанным выше образом, это не просто досадно с религиозной точки зрения (поскольку он выдает себя именно за религиозного оратора), но он сам себя сатирическим образом обличает, поскольку из его речи следует, что бывают баловни судьбы, которые вовсе не страдают, — что с религиозной точки зрения является чем-то наиопаснейшим. Приглашение на религиозное выступление звучит ведь очень просто: приходите сюда, все вы, кто трудится и обременен тяготами, — религиозная речь и предполагает как раз, что все являются страдающими, именно так, что все должны быть таковыми. Оратор не должен спускаться к