Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

этого бытия, и помещает себя в экзистенцию, то перед ним мгновенно возникает этика со своим требованием: не угодно ли ему будет становиться, — и тогда он становится или добрым, или злым. В серьезное мгновение самосозерцания, в священное мгновение исповеди изымает себя индивидуум из становления и подвергает осмотру в бытии, как он есть; ах, и тогда результат, к сожалению, таков, что он и добрый и злой; но как только он снова оказывается в становлении, он становится или добрым, или злым. Эта Summa Summarum — что все люди суть и добрые и злые — совершенно не занимает этику, которой свойствен не медиум бытия, но медиум становления, и которая поэтому осуждает любое объяснение становления, желающее лишь обманным образом разъяснить становление внутри бытия, посредством чего абсолютное решение становления по существу отзывается и весь разговор о таковом оказывается ложной тревогой. Поэтому этика должна осуждать и весь тот восторг, который слышится в наше время по поводу преодоления рефлексии. Кто именно должен был преодолеть рефлексию?. Кто-то экзистирующий. Но сама экзистенция является как раз сферой рефлексии, а экзистирующий принадлежит экзистенции и, значит, рефлексии: каким же образом у него тогда получается преодолеть ее? То, что принцип тождества является в известном смысле более высоким и лежит в основании принципа противоречия, это понять не трудно. Однако принцип тождества — это лишь граница — словно голубые горы, словно линия, которую рисовальщик называет грунтовкой, тогда как рисунок — главное. Тождество дает поэтому более размытое видение, чем противоречие, которое более конкретно. Тождество — это для экзистенции terminus a quo, но не ad quem. Экзистирующий может maxime прийти и постоянно приходит к тождеству, абстрагируясь от экзистенции. Но поскольку этика рассматривает каждого экзистирующего как своего крепостного, она будет абсолютно запрещать ему приступать к такому абстрагированию в то или иное мгновение. Вместо того чтобы говорить, что принцип тождества снимает противоречие, именно противоречие снимает тождество, или дает ему, как довольно часто говорит Гегель, «сойти на нет»[387].

Опосредование хочет облегчить экзистирующему экзистенцию, опуская абсолютное отношение к абсолютному телосу; практикование абсолютного различения придает жизни абсолютное напряжение, поскольку человек должен одновременно оставаться в конечности и вместе с тем относиться абсолютным образом к абсолютному телосу и релятивным образом к релятивным. Между тем, есть все же в этом напряжении успокоение и покой, ибо абсолютно, т. е. изо всех своих сил и отрекаясь от всего другого, относиться к абсолютному телосу — это не противоречие, а абсолютная взаимность: равное для равного. Мучительная самопротиворечивость мирской страсти проистекает именно из того, что индивидуум относиться абсолютно к релятивному телосу. Тщеславие, жадность, зависть и т. д. являются, таким образом, по сути безумием, потому что это и есть как раз общее выражение безумия: относиться абсолютно к релятивному, и в эстетическом плане должно постигаться как нечто комическое, потому что комическое всегда заключается в неком противоречии. Это сумасшествие (а с эстетической точки зрения, нечто комическое), что существо, которое устроено по образу вечности (anlagt evigt), употребляет всю свою силу для того, чтобы схватить преходящее, упрочить непостоянное, полагает, что достигло всего, если достигло этого ничто, и, одураченное, считает, что потеряло все, если потеряло это ничто, — и больше не обманывается. Ибо преходящее — это ничто, если оно минуло, и его сущность в том, чтобы быть преходящим так стремительно, как мгновение чувственного наслаждения, которое дальше всего отстоит от вечного: мгновение во времени, наполненном пустотой.

Но, возможно, кто-нибудь, некий «серьезный человек», скажет: «Известно ли это с определенностью, что такое благо имеет место быть, известно ли с определенностью, что в перспективе ожидается вечное блаженство, потому что тогда я, конечно же. буду стремиться к нему; но если это не известно, то я был бы просто сумасшедшим, если бы рискнул всем ради него». В пасторской речи часто встречается такой же или подобный ему оборот, образующий переход к той части проповеди, в которой к утешению и успокоению общины доказывается, что в перспективе ожидается вечное блаженство, — чтобы община еще ревностнее стремилась к нему. Подобное приведение доказательства — настоящее лакомство и входит так же хорошо, как слово Божье в студента; «практические упражнения как обычно откладываются». Хорошо, что я не являюсь серьезным человеком, уверяющим философом или ручающимся пастором, потому что в противном случае я тоже должен был бы доказывать. К счастью, в силу своего легкомыслия я избавлен от того, чтобы приводить доказательство, и в качестве легкомысленного человека могу придерживаться того мнения, что если человек, доверившись уверениям собрания философов и ручательству всего духовенства, решил стремиться к вечному блаженству, то он все-таки не стремится к нему, и его доверие к уверениям собрания философов и ручательству всего духовенства является именно тем, что препятствует ему в этом (пастор, конечно, полагает, что есть недостаток доверия), помогая, однако же, в том, чтобы он вместе с ними хотел быть при деле, совершать оборот понимания, выгодную биржевую спекуляцию, вместо рискованного шага; помогая ему совершать фиктивное движение, фиктивное посягательство на абсолютное, хотя он всецело остается в релятивном, фиктивный переход, наподобие перехода от эвдемонизма к этике внутри эвдемонизма. Вообще, невероятно, насколько хитры и изобретательны могут быть люди, чтобы избежать последнего решения, и тот, кому, возможно, приходилось наблюдать удивительные ужимки, производимые некоторыми сухопутными солдатами при погружении в воду, нередко найдет в мире духа аналогичные движения. Дело в следующем: индивидуум делается бесконечным только благодаря риску; это уже не тот же самый индивидуум, и рискованный шаг — не предприятие среди прочих других, еще один предикат для одного и того же индивидуума, нет, посредством риска он сам становится другим. Пока он не совершил рискованный шаг, он может понимать его только как безумие (а это намного предпочтительнее, чем быть бездумным пустомелей, который сидит и воображает себе, что он видит здесь глубокую мудрость и все же не берется совершить этот шаг, чем прямо выдает свое собственное безумие, тогда как тот, кто считает это безумством, выказывает свою смышленость, давая этому ход), а если он рискнул, он больше не является тем же самым индивидуумом. Таким образом, для discrimen, каким является переход, обретается подходящее место, разверстая зияющая пропасть, являющаяся подобающей сценой для страсти бесконечности, пропасть, через которую не может перейти разум, ни туда, ни обратно.

Но поскольку я вовсе не пускался в доказательства того, что вечное блаженство существует (отчасти потому, что это все-таки не мое дело, а разве что христианства, которое возвестило вечное блаженство, отчасти потому, что если бы его можно было доказать, то это означало бы, что его вовсе не существует, так как