Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

от опасности, а посему оставаться в мире среди опасностей будет чем-то более великим — однако же, наверное, не с помощью опосредования? Нужно только попытаться прийти к взаимопониманию и согласию насчет того, что понимать под опасностью. Кандидат в монастырь считает величайшей опасностью не относиться каждое мгновение абсолютным образом к абсолютному телосу. О такой опасности опосредование не знает; с помощью опосредования человек избегает абсолютной опасности и абсолютного напряжения, тиши и одиночества, характерных для обхождения с абсолютным телосом, где малейшая утрата — это абсолютная утрата, а малейший шаг назад означает потерянность, где нет никакого, никакого рассеяния, где воспоминание о самом незначительном попятном шаге, словно солнечный удар, обжигает несчастного, который никуда не может уклониться, где всякая слабость, всякое утомление, всякая подавленность подобны смертному греху и каждый такой час словно вечность, потому что время не движется, — этого избегает человек, и это пастор называет «уклониться от опасности», имея в виду, что люди остаются в релятивных опасностях, в опасностях многообразия, где самый простой опыт учит, что человек никогда не теряет всего (именно потому, что оно многообразно), но теряет в одном и обретает в другом, где опасности — это опасности ремесла, заботы о пропитании, здоровья, опасности быть пропесоченным в газете и т. д. Это, действительно, печально, что эксцентричностью Средневековья снова и снова злоупотребляют для того, чтобы учить людей высокомерничать и кичиться, подобно тому как кичиться какой-нибудь чертовски шустрый малый, и если такой разговор становится определяющим для нашего времени, то это столь же пародийно, как если бы человек в доме для престарелых стал развивать тезис, что наивысшее мужество не в том, чтобы лишить себя жизни, а в том, чтобы позволить ей быть, и тем самым дал бы всему собранию Старых теток основание полагать, что они мужественнейшие из всех, ибо они ведь и вправду имели мужество позволить жизни быть! Или как если бы в собрании самых закостеневших в своем сердце людей стали вести речь о величии, заключенном в том, чтобы нести свою скорбь, как подобает мужчине, и опускали диалектическое промежуточное определение относительно величия того, чтобы уметь скорбеть как мужчина. Если мы хотим быть обманутыми, давайте пойдем в театр, — пусть актеры и зрители работают в прекрасном союзе над тем, чтобы увлечь и быть увлеченными иллюзией, это великолепно; пусть я, в худшем случае, буду обманут своим слугой, которой льстит мне, потому что хочет получить от меня работу, своим сапожником, потому что я его лучший клиент, которого он не хотел бы потерять, но почему я должен быть обманут и почти бояться самого себя в церкви, если я хороший слушатель! Т. е. если я хороший слушатель, то я слушаю так, словно бы пастор проповедовал постоянно обо мне; ибо то, что в иных случаях является тщеславием и, вероятно, весьма обычным делом в мире, это же как раз оказывается похвальным и, вероятно, чем-то весьма редким в церкви. Почему же я тогда почти пугаюсь самого себя? Потому ли, что пастор изображает нас, людей (следовательно, меня, если я хороший слушатель, полагающий, что это обо мне он проповедует), столь испорченными, что я содрогаюсь от ужаса быть таковым и, бледнея, с содроганием, но и с негодованием говорю: «Нет, я совсем не таков»? Ах, нет. Его Преподобие изображает нас, людей (следовательно, меня, если я хороший слушатель, полагающий, что это обо мне он говорит), столь величественными, настолько более совершенными, чем те тихие обитатели монастыря, что я (поскольку ведь я полагаю, что он говорит обо мне) прихожу в совершенное смущение и замешательство и, краснея, в смущении должен сказать: «Нет, Его Преподобие, действительно, слишком любезен», — и пытливо взираю на него, чтобы увидеть, пастор ли это говорит или новогодний гратулянт. [386]

Нет, я настаиваю на подобающей почтительности перед монастырским движением Средневековья; опосредование же, напротив, является восстанием релятивных целей против величия абсолютного телоса, который должен быть поставлен на одну линию со всем остальным, и против достоинства человека, который должен быть превращен в слугу посреди этих релятивных целей; оно является фантастическим изобретением постольку, поскольку хочет быть выше, чем абсолютное различие.

На бумаге с опосредованием все выглядит довольно хорошо. Сначала полагают конечность, затем бесконечность и потом говорят на бумаге: это должно быть опосредовано. И, бесспорно, там и находит экзистирующий надежную точку опоры вне экзистенции, откуда он может проводить опосредование: т. е. на бумаге. Она найдена, Архимедова точка, только что-то не заметно, чтобы удалось привести в движение весь мир. Если же сцена имеет место не на бумаге, а в экзистенции, поскольку опосредующий является экзистирующим (а тем самым ему возбраняется быть опосредующим), то таковой, если он осознает, что значит экзистировать (т. е.: что он экзистирует), становится в то же мгновение абсолютно различающим — различающим не между конечностью и бесконечностью, а между конечным и бесконечным экзистированием. Ибо конечность и бесконечность совмещаются в экзистировании и в экзистирующем, который не должен утруждать себя тем, чтобы создавать экзистенцию или мысленно ее воспроизводить, но должен все больше утруждать себя экзистированием. На бумаге даже экзистенцию производят с помощью опосредования. В экзистенции, где обретается экзистирующий, задача проще: не изволит ли он экзистировать. Следовательно, экзистирующий не должен образовывать экзистенцию из конечности и бесконечности, но, будучи составлен из конечности и бесконечности, он должен, экзистируя, становиться одной из частей; и человек не становится обеими частями за один раз, поскольку он есть такое соединение, будучи экзистирующим, ибо в этом именно и заключается разница между «быть» и «становиться», а химерическая готовность опосредования, если оно где-то и находит пристанище, является выражением... для начала. Это во многих отношениях происходит с новейшей философией: покончив со своей исходной задачей одолеть ложные отклонения рефлексии, она смешивает конец этой работы с концом всего, тогда как конец этой работы является, самое большее, началом чего-то подлинного.

Можно быть и добрым и злым — как это говорится в совершенно наивной форме: человек имеет предрасположенность и к добру, и ко злу; но невозможно за один раз стать добрым и злым. В эстетическом плане от поэта требовали, чтобы он не изображал образцы добродетели или демонических людей, а поступал, как Гёте, чьи люди и добры, и злы. Почему правы, выдвигая такое требование? Потому что хотят, чтобы поэт представлял людей такими, каковы они есть, а каждый человек есть и добрый, и злой, и потому что поэтической средой является медиум фантазии, бытие, но не становление, в крайнем случае — становление в весьма укороченной перспективе. Но если индивидуум изымает себя из этого медиума фантазии, из