Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Проблематичность монастырского движения (помимо заблуждения относительно мнимой заслуги) заключалась в том, что абсолютная внутренность — видимо, для того чтобы со всей энергичностью доказать, что она там была, — получала свое ярко бросающееся в глаза выражение в особо выделенной внешности, вследствие чего она, как ни крутись, становилась лишь относительно отличной от любой другой внешности. При опосредовании отношение к абсолютному телосу или опосредуется в релятивных целях, в силу чего он сам становится релятивным, или абсолютный телос как нечто абстрактное исчерпывается в релятивных целях как предикатах, в силу чего величие абсолютного отношения перестает о чем-либо говорить, становясь импозантным введением в жизнь, которое остается все-таки вне жизни, и уподобляясь титульному листу, который не включается при переплете книги. Однако насчет отношения к абсолютному телосу нельзя сказать, что таковой исчерпывается в релятивных целях, так как абсолютное отношение может требовать отказа от них всех. С другой стороны, тот, кто относится к абсолютному телосу, вполне может быть погружен в релятивные, как раз для того, чтобы, отрицая их, учиться абсолютному отношению. Поскольку почти каждый в наше время является дюжим молодцем на бумаге, то иногда приходится иметь дело с заботами, которые нигде не укоренены. Примером тому может служить опасность, в которой оказываются люди нашего времени: они так быстро поканчивают со всеми вопросами, что для них очень затруднительно найти, чем заполнить время. На листе бумаги записывают: во всем сомневаться — и вот человек уже все подверг сомнению; если же ему только тридцать лет, то для него весьма затруднительно найти, чем заполнить время, в особенности «если он так плохо позаботился о своей старости, что не научился играть в карты». И точно так же записывают: отказаться от всего — и вот уже с делом покончено. Говорят, что отказаться от всего — это грандиозная абстракция, поэтому как раз и нужно перейти к тому, чтобы чего-то придерживаться. Но что если бы — раз уж задача в том, чтобы от всего отказаться, — начали с того, чтобы отказаться от чего-то определенного? Подобно тому как это, должно быть, досаждает учителю — и как вообще в школах распознают посредственность, — когда ученик, не выждав и десяти минут после того, как была изложена задача, бежит со своим листком и говорит: «я готов», — точно так же и в жизни посредственные люди тотчас же подбегают, заявляя о своей готовности, и чем больше задача, тем быстрее они готовы, и точно так же должно быть утомительно для силы, управляющей существованием, иметь дело с таким поколением. Священное Писание говорит о долготерпимости Божией по отношению к грешникам как о непостижимой, каковой она, конечно, и является, но какое же ангельское терпение нужно, чтобы иметь дело с такими людьми, у которых сразу же все и готово.

Но коль скоро индивидуум после обретения абсолютной направленности на абсолютный телос не должен уходить из мира (да и к чему этот внешний шаг; однако же, давайте не будем никогда забывать, что внутренность без внешности — это наисложнейшая внутренность, и здесь легче всего возможен самообман), то что тогда? Что ж, тогда его задача — экзистируя, выражать, что он постоянно сохраняет абсолютную направленность на абсолютный телос, абсолютное уважение (respicere). Он должен выражать это самим своим экзистированием, потому что словесный пафос — это эстетический пафос; он должен выражать это своим экзистированием, и все же никакая непосредственная или особо выделенная внешность не должна служить прямым выражением этого отношения, в противном случае мы получим или монастырское движение, или опосредование. Значит, он может жить точно так же, как и другие люди, но отречение с утра до вечера будет смотреть за тем, чтобы он работал над сохранением той торжественности, с которой он впервые, экзистируя, обрел направленность на абсолютный телос. «Как — так и» он не знает, не желает знать, ему претит это так же, как претит употреблять всуе имя Божье, так же, как любящему претит любить кого-то другого. И следить за этим должно отречение, этот главнокомандующий направлением экзистенции. Но если оно обнаруживает, что человек теряет подъем, что он томится и жаждет встать на четвереньки, что он водится с подозрительной особой, опосредованием, и что она в итоге одерживает победу, тогда отречение займет место вне этого индивидуума и будет стоять там, напоминая изображение гения смерти, согнувшегося над потухшим факелом, ибо абсолютный телос исчез для затуманенного взора индивидуума. Снаружи, вероятно, не будет заметно никакой перемены, так как отношение к абсолютному телосу не означало ведь уход в монастырь и, соответственно, тогда — если в монастыре наскучило — речь не шла о возвращении к мирскому платью, благодаря чему изменение можно было бы опознать извне; отношение к абсолютному телосу не означало также, что абсолютный телос исчерпал себя в релятивных, потому что тогда изменение, произошедшее с человеком, снова-таки должно быть опознаваемым вовне. В известном смысле есть что-то ужасное в том, чтобы говорить так о внутренности человека: что она может быть, а может и не быть у него, и что снаружи ее не разглядеть; но это и прекрасно — говорить так о внутренности... в том случае, если она там есть, потому что тогда это является как раз выражением ее искренности. Коль скоро внутренность должна быть решительно и соразмерно выражена вовне, то мы имеем монастырское движение. Опосредование не знает, собственно, ни о каком отношении к абсолютному телосу, потому что таковой исчерпывается в релятивных. Но как должно тогда обстоять дело с внутренностью? Что ж, дело обстоит таким образом, что индивидуум должен упражняться в абсолютном отношении к абсолютному телосу и, упражняясь, стремиться достичь такого максимума, когда он будет одновременно относиться и к своему абсолютному телосу, и к релятивным, но не вследствие их опосредования, а благодаря абсолютному отношению к своему абсолютному телосу и релятивному — к релятивным. Последнее отношение принадлежит миру, первое — самому индивидууму, и это крайне трудно — абсолютным образом относиться к абсолютному телосу и в то же самое мгновение, наряду с другими людьми, принимать участие во всяких разных вещах. Стоит лишь человеку заняться тем или иным большим планом, и ему становится трудно быть как другие, он становится рассеянным, не хочет участвовать ни в чем другом, любое волнение вокруг мучает его, хлопотливость других ему в тягость, он хотел бы отгородиться от всего, заперевшись в маленькой комнатке, где бы он мог сидеть и размышлять о своем великом плане; это может