Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

быть подходящей задачей для дипломата или агента полиции — обрести такое искусство и самообладание, чтобы одновременно быть в состоянии придерживаться большого плана и идти на бал, беседовать с дамами, играть в кегли и что еще там человек пожелает. Но абсолютный телос — это самый великий план, с каким только может связать себя человек, поэтому Средневековье и захотело для себя маленькую каморку, чтобы быть в состоянии заняться абсолютом; но именно из-за этого, однако, абсолют и был утерян, поскольку он все же стал чем-то внешним. Если супружеская пара всю неделю провела в обществе, то супруги в таких случаях иногда говорят, что у них на прошедшей неделе совсем не было времени, чтобы пожить друг для друга, и это несмотря на то, что они были в обществе в одном и том же месте и, значит, видели друг друга. Они радуются тогда дню, когда они в самом деле могут жить друг для друга, и это прекрасно со стороны состоящих в браке людей. В похожей ситуации, по всей видимости, находится и тот, кто хочет относиться к абсолютному телосу, однако, будучи погружен в экзистенцию и в разнообразие экзистенции, постоянно встречает препятствия этому. Тогда, кажется, было бы в порядке вещей, если бы он иногда один день в самом деле проживал для своего абсолютного телоса. Однако же здесь как раз и заключается трудность. Состоящие в браке люди относятся друг к Другу релятивно, и поэтому вполне в порядке вещей, что бывает день, когда они в самом деле живут друг для друга. Но время от времени относиться к абсолютному телосу — это значит относиться к абсолютному телосу релятивно, а относиться релятивно к абсолютному телосу — это значит относиться к релятивному телосу, потому что решающее — это именно отношение. Следовательно, задача состоит в том, чтобы упражняться в своем отношении к абсолютному телосу, стараясь постоянно иметь его при себе и оставаясь при этом погруженным в релятивные цели экзистенции; и давайте не будем забывать, что, по меньшей мере, в школе не раз случалось, что посредственного ученика узнавали по тому, что он через десять минут после того, как была изложена задача, сразу же бежал со своим листком и говорил: я готов.

Итак, опосредование остается снаружи. Я хочу теперь взять влюбленность как телос и посмотреть на индивидуума, который в силу превратного понимания воспринял его как абсолютный телос. Такой индивидуум не будет тогда бежать из мира, он будет, как другие, возможно, юстицсоветником, возможно, торговцем и т. д., но подобно тому как однажды он понял абсолютным образом, что его любовь является для него абсолютом, подобно этому и его абсолютная задача будет заключаться в том, чтобы постоянно понимать это именно таким образом, и подобно тому как однажды от содрогнулся от мысли о том, что его любовь могла бы не быть абсолютом, а была бы перемелена в «как — так и», подобно этому он будет изо всех своих сил работать над тем, чтобы этого никогда не произошло. Где остается в таком случае опосредование? И что было тогда ошибкой? Ошибкой было то, что он понимал влюбленность как абсолютный телос. Но индивидуум поступает правильно, если ведет себя так по отношению к абсолютному телосу. Во всем, что он предпринимает, кто он, каково его положение, манит ли его мир или угрожает, шутлив ли он или серьезен — во всем этом отречение прежде всего следит за тем, чтобы сохранялось абсолютное уважение перед абсолютным телосом. Но это не опосредование, это является опосредованием в такой же малой степени, в какой было бы опосредованием между небесами и адом сказать, что между ними зияющая пропасть, — а такая же зияющая пропасть установлена, в смысле уважения, между абсолютным телосом и релятивными.

Но если это так, и задача в том, чтобы упражняться в абсолютном отношении, тогда экзистенция становится чрезвычайно напряженной, потому что постоянно совершается двойное движение. Монастырское движение хочет выразить внутренность благодаря внешности, которая должна быть внутренностью. Здесь лежит противоречие, так как быть монахом — это в такой же мере нечто внешнее, как быть юстицсоветником. Опосредование упраздняет абсолютный телос. Но тот, кто воистину патетически экзистирует, хочет каждое мгновение, экзистируя, выражать для самого себя, что абсолютный телос — это абсолютный телос. Глубокомысленный момент заключается в тихой неподкупности внутренности, но здесь же заложена и возможность обмана и соблазн сказать, что все сделано и делается. Что ж, если кто-либо намерен лгать в этом отношении, то это его дело, я с удовольствием поверю всему, что он скажет. Потому что если это нечто великое, это могло бы мне, вероятно, помочь совершить то же самое, а совершил ли он это в действительности, меня совершенно не занимает. Я лишь дал бы ему благоразумный совет, чтобы он не прибавлял, что он одновременно опосредует, потому что тогда он сам себя выдаст. Экзистирующий, который обрел абсолютную направленность на абсолютный телос и постиг задачу упражняться в этом отношении, такой экзистирующий, возможно, и является юстицсоветником, возможно, одним из прочих юстицсоветников, и все же он не как другие юстицсоветники, хотя если посмотреть на него, то он совсем как другие; возможно, он получает весь мир, но он не похож на того, кто жаждет его; возможно, он становится королем, но каждый раз, как он водружает корону на свою голову и простирает скипетр, отречение смотрит прежде всего за тем, выражает ли он, экзистируя, абсолютное уважение к абсолютному телосу, — и корона блекнет, хотя он и носит ее по-королевски, она блекнет, словно в великое мгновение отречения, даже если он и носит ее третью декаду своего правления, она блекнет, как однажды должна поблекнуть перед глазами зрителей и его собственным угасающим взором в час смерти; но так поблекла она для него теперь, когда он полон сил. Что сталось тогда с опосредованием? А ведь никто не ушел в монастырь.

Индивидуум не перестает быть человеком, не снимает с себя многослойный костюм конечности, чтобы облачиться в абстрактное одеяние монастыря, но он не проводит опосредование между абсолютным телосом и конечностью. В своей непосредственности индивидуум укоренен в конечности; но если отречение убедилось в том, что индивидуум обрел абсолютную направленность на абсолютный телос, то все меняется, эта укорененность высекается. Он живет в конечности, но не ей принадлежит его жизнь. Его жизнь, равно как и жизнь другого, имеет различные предикаты человеческой экзистенции, но в них он подобен тому, кто ходит в одежде, одолженной у кого-то чужого. Он чужак в мире конечности, однако он не подчеркивает благодаря иноземному наряду свое