Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

все и для всех есть совет, они глупы? А в чем заключается их глупость? В том, что после того, как они утратили поэтическую иллюзию, им недостает фантазии и присущей ей страсти, чтобы пронзить наваждение, называемое вероятностью, и надежность конечной телеологии, которые рушатся, как только страгивается бесконечность. Если религиозность — это иллюзия, то имеется три рода иллюзии: иллюзия поэзии, прекрасной непосредственности (в иллюзии заключено блаженство, и тогда страдание возвращается назад вместе с действительностью); комическая иллюзия глупости; блаженная иллюзия религиозности (в иллюзии заключена боль, а блаженство приходит после этого). Иллюзия глупости, естественно, единственная комична сама по себе; и в то время как целое направление во французской поэзии было активно занято тем, чтобы представить эстетическую иллюзию в комическом свете, что является оскорблением по отношению к эстетическому и никоим образом не выступает некой заслугой в глазах религиозного (т. е. именно желание поэта сделать такое), было бы больше пользы, если бы поэзия позаботилась о мирской жизненной мудрости, которая — что и является как раз знаком того, насколько она комична, — одинаково комична независимо от того, считает ли она правильно [409] или ложно, так как весь ее счет — одно воображение, хлопоты внутри того химерического представления, что в мире конечного есть нечто определенно известное. Но разве не был Сократ знающим жизнь мудрецом? Конечно же был, однако я ведь много раз показывал, что первый же его тезис в мирском понимании всегда выступает как речь безумца — именно потому, что таковая осуществляет движение бесконечности. Нет, поэзия — это юность, мирская мудрость — это годы, а религиозность — это отношение к вечному; однако годы делают человека лишь глупее, если он утратил свою юность и не обрел отношения к вечному. Смотрите, серьезный человек, о котором шла речь выше, тот, который хотел бы знать, что с вечным блаженством все достоверно известно и определенно, чтобы только тогда рисковать всем, ибо в противном случае это ведь было бы безумством, разве он не счел бы, что это — полнейшее безумие: рисковать всем, когда страдание оказывается единственной определенностью — корректным выражением для неопределенности.

В религиозном страдании заключено такое определение, как испытание, и лишь там оно может быть установлено. И хотя обычно я имею дело с религиозным выступлением только постольку, поскольку оно является органом религиозного воззрения на жизнь, я могу все же мимоходом принять во внимание его фактическое состояние в наше время — опять же для того, чтобы пролить свет на религиозность нашего времени, претендующего на то, что оно пошло дальше, чем Средневековье, и сделать это, отведя испытанию подобающее место и напомнив мимоходом о том, что сегодня почти не слышно, чтобы говорили об испытании, а если о нем и говорят, то слышно лишь, что его безоговорочно смешивают с искушениями, да-да, и даже со всякого рода напастями. Как только человек опускает отношение к абсолютному телосу и дает ему исчерпать себя в релятивных целях, испытание прекращается. В сфере богоотношения оно является тем, чем искушение — в сфере этического отношения. Если максимумом для индивидуума является этическое отношение к действительности, тогда наивысшая опасность для него — это искушение. А посему совершенно в порядке вещей, что испытание опускается, и это лишь дополнительная халатность, что его используют как нечто тождественное искушению. Но испытание отличается от искушения не только указанным образом, отличается также и положение индивидуума. В искушении искушает то, что ниже, в испытании — то, что выше; в искушении более низкое — это то, что хочет соблазнить индивидуума, в испытании более высокое — это то, что, словно завидуя индивидууму, хочет отпугнуть его. Поэтому испытание начинается только в подлинно религиозной сфере, да и там только на последнем витке, и возрастает соразмерно религиозности, так как индивидуум открывает границу, а испытание выражает реакцию границы против конечного индивидуума. Вот почему, как и было показано ранее, это одна пустая шумиха, когда пастор по воскресеньям говорит о том, как хорошо находиться в церкви и что мы, если бы осмелились остаться здесь, и вправду стали бы святыми, однако же мы снова должны выходить в мир. Т. е. если бы человеку было позволено остаться там, то ему открылось бы испытание и, возможно, от такой-то работы ему стало бы так дурно, что он не стал бы благодарить за это пастора. В то мгновение, когда индивидууму удается благодаря отказу от релятивных целей практиковать абсолютное отношение (а такое может происходить в отдельные мгновения, даже если потом индивидуум и оказывается снова вовлеченным в этот конфликт) и он теперь должен относиться абсолютно к абсолютному телосу, он обнаруживает границу, и тогда испытание становится выражением границы. Индивидуум, конечно, неповинен в испытании (тогда как в искушении он не неповинен), но, несмотря на это, его страдание, по всей вероятности, ужасно, потому как я ведь ничего не знаю об этом, а если кто-то желает двусмысленного утешения, то я охотно сообщу ему, что ни один из тех, кто не является очень религиозным человеком, не будет также подвергнут и испытанию, ибо испытание — это как раз реакция против абсолютного выражения абсолютного отношения. Искушение настигает индивидуума в мгновение его слабости, испытание — это отмщение сильному мгновению в абсолютном отношении. Поэтому искушение связано с этическим хабитусом индивидуума, тогда как испытание лишено континуальности и является собственным противостоянием абсолюта.

Между тем, невозможно отрицать существование испытания; и именно поэтому в наше время мог бы обнаружиться небезынтересный психологический случай. Предположим, человек, имеющий глубокую религиозную потребность, непрестанно слышал бы только подобные благочестивые лекции, где все сходится на том, что абсолютный телос может исчерпываться в релятивных целях, что тогда? Он погрузился бы в глубочайшее отчаяние, потому что в самом себе он переживал нечто иное и все же никогда не слышал, чтобы пастор вел об этом речь, о внутреннем страдании, о страдании богоотношения. Возможно, из почтения к пастору и пасторским достоинствам он пришел бы к тому, чтобы понимать это страдание как недоразумение или как нечто такое, что другие люди тоже, пожалуй, переживают, но находят столь легко преодолимым, что об этом даже и речи не идет, и придерживался такого понимания до тех пор, пока с ужасом, какой бывает в первый раз, не обнаружил категорию испытания. Пускай он тогда внезапно натолкнулся бы на одно из древних наставительных сочинений и, что совершенно закономерно, нашел там описание испытания, — что ж, тогда он радовался бы, словно Робинзон, встретивший Пятницу, но что бы он тогда думал относительно той христианско-религиозной лекции, которую привык выслушивать? Собственно, религиозное выступление должно быть таково, чтобы, слушая его, человек достигал точнейшего