Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

постигает, что сам он ни на что не способен, свойственно лишь недалеким и незначительным людям, он даже увещевает их ex cathedra, или, как я бы сказал, с церковной кафедры, довольствоваться этой скудной задачей и не терять терпения, поскольку им отказано в том, чтобы возвышаться до понимания Китая и Персии. И в этом пастор прав: такая задача — для простого человека, — но ее тайна в том, что она одинаково трудна как для простого человека, так и для самой выдающейся головы, потому что задача эта ведь не компаративного свойства, она не предполагает сопоставления простого человека и выдающегося, но требует сопоставления выдающегося человека с самим собой, как он предстает перед Богом. И философ прав, что понимать Китай и Персию — это все-таки нечто большее, чем абстрактное воскресное понимание абстрактного воскресного человека, т. е. Китай и Персия — это нечто более конкретное; но единственное абсолютно конкретное понимание, более конкретное, чем любое другое, — это то, с которым единичный индивидуум понимает самого себя в сопоставлении с самим собой, как он предстает перед Богом, и оно же является самым трудным пониманием, потому что трудность не может никому служить здесь извинением. — Так оно все и складывается, шесть дней в неделю мы все на что-то способны: король может больше, чем министр; шутливый журналист скажет: я могу показать тому-то и тому-то, на что я способен, а именно, заставив его смеяться; полицейский говорит одетому в куртку человеку: ты, вероятно, не знаешь, на что я способен, а именно, арестовать тебя; кухарка говорит бедной женщине, которая приходит по субботам, что та, вероятна, забыла, на что она способна, а именно, так повлиять на господина, что бедная женщина больше не будет получать остатки пищи за неделю. Мы все на что-то способны, и король насмехается над способностью министра, министр смеется над способностью журналиста, журналист — полицейского служащего, полицейский — человека в куртке, человек в куртке — над способностью женщины, приходящей по субботам за пищей, — а по воскресеньям мы все идем в церковь (за исключением кухарки, у которой никогда нет времени, потому что по воскресеньям у советника всегда прием за обедом) и слышим от пастора, что человек ни на что не способен, — если, конечно, все сложилось удачно и мы не оказались у спекулятивного пастора. И все же еще одно мгновение: мы пришли в церковь; с помощью многоспособного дьячка (ибо по воскресеньям дьячок особенно способен и молчаливым взглядом дает понять тому-то и тому-то, на что он способен) каждый занимает свое место в зависимости от своей особой способности в обществе; итак, пастор поднимается на церковную кафедру — в самое последнее мгновение, запаздывая, появляется многоспособный человек, ведь и дьячок должен показать свою способность, — затем пастор начинает, и все мы со своих, соответственно различных, мест и точек зрения понимаем то, что пастор говорит со своей возвышенной позиции: что человек ни на что не способен. Аминь. В понедельник пастор весьма способный человек, это все мы должны признать, исключая тех, кто способен еще на большее. — Но одно из двух должно быть все-таки шуткой: или должно быть шуткой то, что говорит пастор, своего рода общественной игрой — изредка думать о том, что человек ни на что не способен, — или же пастор должен быть прав, говоря, что человеку всегда следует думать об этом, и мы, включая также пастора и меня, неправы, когда так посредственно толкуем слово «всегда», хотя человеку и отведено 30, 40, 50 лет, чтобы самосовершенствоваться, — даже если это и происходит так, что каждый день становится днем подготовки, однако он же становится и днем проверки.

Сегодня вторник и шпион посещает одного человека, который занимается возведением большого здания за чертой города; шпион снова заводит разговор о человеческих способностях и о заслуживающей всякого почтения способности хозяина; но, смотрите, этот человек говорит не без известной торжественности: «Человек ни на что не способен, только с Божьей помощью смог я собрать такое великое богатство и с Божьей помощью я...». Здесь торжественная тишина разговора была прервана, так как снаружи стал слышен шум. Человек извинился и поспешил на улицу; он оставил двери после себя полуоткрытыми, и наш шпион, у которого были длинные уши, к своему великому удивлению одно за другим услышал следующие слова: я покажу вам, на что я способен. Шпион едва смог удержаться от смеха — что ж, шпион ведь тоже человек, который каждое мгновение подвергается искушению вообразить себе, что он на что-то способен, как, напр., сейчас, когда именно он поймал многоспособного человека на его смехотворности.

Но если человек, экзистируя, будет ежедневно прочно удерживать в голове то, что пастор говорит по воскресеньям, и видеть в этом всю серьезность своей жизни и тем самым снова-таки любое свое понимание и непонимание рассматривать как шутку, не будет ли это означать, что он ничего не захочет предпринимать, поскольку всё суть тщета и суета? Ах, нет же, в таком случае у него не будет возможности понять шутку, потому что не возникнет никакого противоречия при сополагании шутки и жизненной серьезности, ведь нет никакого противоречия в том, что все тщета и суета в глазах тщеславного и суетного существа. Лень, инертность, надменность по отношению к конечному — это плохая шутка, или, вернее, не шутка вовсе; но сократить ночной сон и получить больше дневных часов, не беречь самого себя и затем понимать, что все это шутка, — вот это серьезность. А в религиозном плане позитивное всегда опознаваемо по негативному: напр., серьезность — по шутке, и значит, это именно религиозная серьезность, а не прямая серьезность, глупая конторская важность юстицсоветника, глупая важность журналиста перед современниками, глупая важность неофита перед Богом, как будто бы Бог не мог создать миллионы гениев, если бы некоторым образом пребывал в замешательстве. Держать в своих руках судьбу множества людей, преобразовывать мир и при этом непрестанно понимать, что все это шутка, — вот это серьезность! Но чтобы быть способным на это, должны вымереть все страсти конечности, должна быть выкорчевана любая эгоистичность: и та эгоистичность, которая хочет обладать всем, и та, которая надменно от всего отворачивается. Но здесь как раз и обнаруживается камень преткновения, и страдание заключается в умирании для самого себя, и в то время как отличительной чертой этического является довольно легкое понимание этого при абстрактном выражении, понять это in concreto оказывается крайне трудно.

Мы всегда должны держать в голове, что человек ни на что не способен, — говорит пастор; следовательно, и тогда, когда человек хочет отправиться в зоопарк, он должен думать об