Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

и что мы всегда должны держать это в голове, — следовательно, и тогда, когда мы отправляемся в зоопарк. Некоторых, наверное, крайне раздосадует такая конкретизация, у которой никогда нет конца и которая ведь ничего не говорит в сопоставлении с тем, что мы ни на что не способны и всегда должны думать об этом. Таково положение дел, этическое и этико-религиозное, взятое в своей абстрактной всеобщности, весьма быстро проговаривается и ужасно легко понимается; в конкретности повседневной жизни разговор об этом весьма затянут, а практикование особенно трудно. Сегодня в церкви пастор едва ли осмелится вести речь о походе в зоопарк или даже упоминать об этом: это так трудно — уже в благочестивой речи совместить зоопарк и мысль о Боге. Однако же мы все способны на это. Где оказываются тогда трудные задачи? В повседневной жилой комнате и на пути в зоопарк вдоль побережья. Сегодняшнее религиозное выступление, хотя в нем и проповедуется против монастыря, отмечает строгую монастырскую благопристойность и, подобно монастырю, довольно сильно удаляется от действительности и тем самым косвенно указывает на то, что в повседневной жизни экзистирование осуществляется, собственно, в других категориях или что религиозное не ассимилирует в себе повседневную жизнь. Таким вот образом и идут дальше Средневековья. Но тогда в силу качественной диалектики религиозному индивидууму должен потребоваться монастырь. Если же об этом не проповедуется, а религиозность все же ушла дальше, чем таковая в Средневековье, тогда пускай пастор выкажет любезность и будет говорить о самых простых вещах и воздерживаться от вечных истин in abstracto. Ибо никто, конечно, не заставит меня думать, что это так легко — продолжать придерживаться представления о Боге, будучи занятым какой-нибудь ничего не значащей вещью. Но здесь не предполагается также, что пастор должен сидеть в жилой комнате, как гость из заветного места, и рассказывать, что нужно отправиться в заповедник, потому что это и вправду довольно легко, если только его сан не делает это несколько затруднительным. Нет, имеется в виду, что нужно говорить об этом благочестиво и благодаря божественному авторитету религиозной сферы превращать саму речь об этом в наставительную речь. Если он так не может, если он считает, что это невозможно сделать, тогда ему нужно об этом предупредить и затем высказываться о Средневековье самым почтительным образом. Если же религиозное выступление косвенно укрепилось в заблуждении, что религиозность заключается в том, чтобы раз в неделю воспринимать самого себя в фантастическо-благопристойном представлении, выслушивая некоторые вечные истины, излагаемые in abstracto, и бороться с теми, кто никогда не ходит в церковь, а во всем остальном жить в других категориях, тогда неудивительно, что путаница, связанная с тем, чтобы идти все дальше и дальше, получает перевес. Толковые представители духовенства должны быть модераторами эпохи, и если дело пастора — утешать, то ему нужно также уметь, если понадобится, делать религиозное настолько трудным, чтобы это поставило на колени любого строптивца, и подобно тому как боги возложили горы на штурмовавших небеса титанов, чтобы таким образом подавить их, так и он должен возложить центнерный вес религиозной задачи на каждого мятежника (естественно, возложив ее прежде на самого себя), чтобы никто не вообразил себе, что религиозное — это нечто для пространного пользования, некое баловство или, в крайнем случае, нечто для недалеких и глупых людей; или чтобы не вообразили, что религиозность относительно и сравнительно диалектична и идентична с конвенциональной дрессурой конечности, или что религиозное делается трудным посредством всемирно-исторических обозрений и систематических результатов, благодаря которым оно становится только легче. Поэтому когда религиозный оратор, разъясняя, что человек ни на что не способен, соотносит с этим что-то вполне частное, он побуждает слушателя к тому, чтобы тот обратил свой взгляд глубоко вовнутрь, помогает ему рассеять фантазии и иллюзии и, по меньшей мере на мгновение, прекратить ту буржуазно-провинциальную слащавую патоку, в которую он обычно погружен. В последней инстанции религиозный оратор оперирует, собственно, тем абсолютным положением, что человек ни на что не способен, однако само обращение он совершает именно посредством чего-то частного, которое он сводит вместе с первым положением. Если он ограничивается только тем, что говорит: «ничто, всегда, никогда, все», — то легко может случиться так, что все его начинание превратится в ничто [413]; но если он забывает самого себя и лежащие в основании «ничто, всегда, никогда, все», то он превращает храм если и не в разбойничье гнездо, то уж точно в здание биржи.

Если никто другой не хочет попытаться представить абсолютность религиозного таким образом, чтобы она была совмещена с чем-то частным, каковое совмещение как раз и составляет в экзистенции основание и значение страдания, то я хочу это сделать, хотя я не являюсь ни религиозным оратором, ни религиозным человеком, а только юмористически экспериментирующим психологом. Если кто-либо желает над этим посмеяться, пускай смеется, однако хотел бы я увидеть эстетика, или диалектика, который в состоянии показать в страдании религиозности мельчайшую толику комического. Если я и проштудировал что-то от самых оснований и до самого предела, так это комическое, поэтому я знаю также, что в религиозном страдании комическое исключается, что оно недоступно для комического, так как страдание — это именно сознание о противоречии, которое патетически и трагически вбирается в сознание религиозного человека, и именно в силу этого комическое исключается.

Представление о Боге или о своем вечном блаженстве должно привести человека к преобразованию всей его экзистенции в отношении к представляемому, каковое преобразование является умиранием для непосредственности. Это происходит медленно, но потом в итоге [414] он почувствует себя абсолютно захваченным в абсолютном представлении о Боге, потому что абсолютное представление о Боге не означает: иметь абсолютное представление en passant [415], — но оно означает: каждое мгновение иметь абсолютное представление. Это означает остановку непосредственности и смертный приговор, требующий свести ее на нет. Как птица, которая хотела бы беззаботно летать по округе, а оказалась поймана в сети; как рыба, которая хотела бы смело прорезать воду и уверенно продвигаться сквозь открывающиеся на дне очаровательные места, а оказалась лежащей вне своей стихии на суше, — вот так захвачен и религиозный человек, ибо абсолютность не является прямо стихией конечного существа. И подобно тому как больной человек, который не может пошевелиться, потому что это причиняет ему повсеместную боль, пока есть в нем жизнь, все-таки не может перестать двигаться, хотя это и причиняет ему повсеместную боль, так и религиозный человек лежит скованный в своей конечности, обладая при всей своей человеческой незначительности абсолютным представлением о Боге. Но ни птица в клетке, ни рыба на берегу,