Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

ни больной на больничной койке, ни пленник в самой тесной темнице не скованы так, как тот, кто захвачен представлением о Боге, ибо пленяющее представление о нем, как и сам Бог, имеет место повсюду и каждое мгновение. Да, вообразите себе ужас того, кого посчитали умершим, тогда как он все еще жив, не утратил силы чувств и может слышать, что говорят о нем присутствующие, но никак не может выразить, что он еще жив, — столь же ужасно и страдание религиозного человека, если оказывается, что, будучи сведен на нет, он в этой своей ничтожности обладает абсолютным представлением, но никакой взаимностью. Если должно было так случиться и стать поэтической истиной, что просто некий великий и всеобъемлющий план, будучи заложен в человеческую голову и там закрепившись, расколол этот хилый сосуд; если должно было так случиться, что девушка, будучи любимой тем, кем она восхищается, была превращена в ничто, испытывая счастье, — что удивительного тогда в том, что иудей полагал, что лицезрение Бога означает смерть, а язычник — что богоотношение несет с собой безумие! Даже если представление о Боге и является абсолютной помощью, то оно является также и тем единственным, что способно показать человеку его собственную беспомощность. Словно беспомощный ребенок, лежит религиозный человек в своей конечности; он хочет абсолютно закрепить свое представление, и именно это превращает его в ничто; он хочет все содеять, и пока он хочет этого, начинается бессилие, ибо для конечного существа имеет ведь место это «пока»; он хочет все содеять, он хочет придать этому отношению абсолютное выражение, но он не может сделать конечность соизмеримой этому.

Есть ли еще кто-то, кто хочет смеяться? Если когда-либо положение звезд на небе указывало на ужас, то положение категорий в данном случае не указывает на смех и шутку. Попробуй-ка теперь добавить сюда поход в зоопарк. Ты содрогнешься, ты будешь искать отговорки, тебе будет казаться, что есть все же более высокие цели, ради которых можно жить. Да, конечно. И тогда ты захочешь отвернуться. Но ведь есть «пока» — и пока тогда снова приходит бессилие. Ты скажешь: мало-помалу. Но там, где начало этого «мало-помалу» в первый раз показывается как переход от сопряженного с ним абсолюта, там-то ведь и открывается ужас. Позволить, чтобы здесь на романный лад вклинился один год жизни, — с религиозной точки зрения это, естественно, значит лишь сделать дурака и из меня самого, из религиозного человека.

Религиозный человек утратил относительность непосредственности, ее развлечение, ее времяпрепровождение — именно ее времяпрепровождение; абсолютное представление о Боге поглощает его, словно пожар летнего солнца, когда оно не хочет заходить, словно пожар летнего солнца, когда оно не хочет слабеть. Но тогда он болен; освежающий сон укрепил бы его, а спать — это невинное времяпрепровождение. Да, тот, кто никогда не имел другого круга общения, кроме товарищей по сну, найдет это в порядке вещей — в сонном порядке вещей, — что он должен идти в постель; но для того, кто даже просто занимается неким великим планом, выкрик сторожа был бы печальным memento, а признак подступающего сна — хуже, чем приход смерти, ибо сон смерти — лишь мгновение и остановка мгновения, тогда как сон — это продолжительная задержка. Но в таком случае он должен с чего-то начать. Может быть, с первого попавшегося? Нет, пускай у проворного лавочника конечности всегда будет что-то в руках для надувательства; тот, кто просто в мысли о любви относится к своей возлюбленной, знает нечто другое: когда даже желание содеять все кажется недостаточным, а напряженное усилие желать всего вызывает утомление, и он снова стоит у начала. Но тогда он должен вернуться к самому себе, понять самого себя. Может быть, выговорить слово? Если тот, кто верит, что говорить значит не давать устам покоя, может хвастаться, что он никогда не теряется, когда нужно высказаться, никогда за словом в карман не лезет; если ему все же пришлось онеметь от восхищения перед человеческим величием, то он, пожалуй, выучил для себя, что по крайней мере в это мгновение никому не нужно уговаривать его держать язык за зубами. А тот, кто никогда не отправлялся спать, плача — плача не от невозможности заснуть, а от неспособности долее бодрствовать, — тот. кому не пришлось выстрадать бессилие начала, кто никогда не замолкал, — такой человек никогда не говорил о сфере религиозности, но оставался там, где он чувствует себя как дома — в спальне, мелочной лавке, уличной болтовне. Однако же, насколько относительно все то, что может дать человеку возможность пережить нечто подобное, насколько относительно по сравнению с абсолютным отношением религиозного человека к абсолюту!

Человек ни на что не способен, он всегда должен думать об этом. Религиозный человек оказывается в таком состоянии, что он не способен, выходит, даже отправиться в зоопарк, — а почему? Потому что в своих собственных глазах он лучше, чем другие люди? Absit, что в этом состоит исключительность монастырского движения; нет, все потому, что он действительно религиозный человек, а не фантастический пастор, разглагольствующий о «всегда», или фантастический слушатель, понимающий «всегда — и ничто»; потому что он час за часом понимает, что он ни на что не способен. В этом болезненном состоянии религиозный индивидуум не способен совместить представление о Боге с такой случайной конечной вещью, как поход в зоопарк. Его настигает боль, и понимание им своего бессилия в отношении такой незначительной вещи является более глубоким выражением бессилия, нежели столь высокопарное выражение, как «ничто», которое, если больше ничего не говорится, легко превращается в ничего не говорящее. Трудность не в том, что он не способен на это (говоря человеческим языком); трудность, прежде всего, в том, чтобы постичь, что он на это не способен, и нейтрализовать иллюзию (ибо он ведь всегда должен держать в голове, что он совсем ни на что не способен), — эту трудность он преодолевает, и тогда трудность заключается в том, чтобы вместе с Богом быть способным на это. Чем более определяющим является то или иное предприятие, решение, событие, тем легче (именно потому, что таковое носит более прямой характер) увязать его с представлением о Боге, тем это легче, т. е. легкость тогда коренится в том, что человек очень легко может сам себя одурачить, оказавшись в плену собственного воображения. В романах и новеллах не редко можно видеть, как при великих решениях персонажи художественной группой опускаются на колени для молитвы или главный персонаж в сторонке преклоняет колени, чтобы помолиться. Между тем уважаемые писатели и писательницы довольно наивны, когда косвенным образом, через содержание и форму