Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

богоотношения, признать свою человечность, а забавляться — это как раз по-человечески. Если женщине удается полностью преобразиться, только чтобы понравиться мужчине, почему же тогда это не должно удаться религиозному человеку по отношению к Богу: забавляться, — коли это является смиреннейшим выражением богоотношения.

Если бы бедный рабочий влюбился в принцессу и верил, что любим ею, каким таким смиреннейшим способом он мог бы сохранить это отношение? Разве не тем, что он был бы совершенно как другие рабочие, ходил как обычно на работу, кооперировался с другими, и если бы во время работы он погружался в мысли об этом отношении, то увещевал бы сам себя тем представлением, что смирение понравилось бы принцессе больше, чем что-либо другое, и все это в том случае, если бы он в глубине своей души постоянно думал о ней и весьма охотно нашел более сильное выражение своему отношению, если бы отважился на это? Поскольку смиренному рабочему никогда не могло бы прийти в голову, что принцесса настолько испорчена и так испорченно по-мирскому настроена, что ей доставило бы радость, если бы мир благодаря его странным жестам обратил внимание на то, что ее любит рабочий. Однако же есть известный род религиозности, который — видимо, потому что изначально превращение в ничто было неосновательным и неглубоко развернулось во внутренности — представляет себе Бога как ревнивого и ограниченного деспота, одержимого тем, чтобы весь мир, благодаря странным жестам какого-то единичного человека, узнал, что Бог любим таковым. Словно бы Бог желал некоего знака отличия или же это было подобающим знаком отличия для Бога, потому что ведь каждый видит, что даже для принцессы нет ничего особо отличительного в том, чтобы быть любимой рабочим! Подобного рода религиозность сама является больной и ненормальной, а посему и Бога тоже делает больным. То, что одержимому властью человеку может прийти на ум потребовать, чтобы всему миру стало ясно, какой властью над другими он обладает благодаря их поразительной покорности, ничего ведь не доказывает относительно Бога. Но разве не размышлял бы религиозный человек над тем, чтобы сделать все это, если бы ему в голову могло прийти думать о Боге таким вот образом, а именно, что Бог является, собственно, нуждающимся: он нуждается в удивлении мира и в особенных жестах неофита, который должен притягивать к себе удивление мира и тем самым направлять наивысшее внимание мира на то, что Бог существует, — бедный Бог, который, находясь в затруднительном положении из-за своей невидимости, все-таки очень хотел бы, чтобы на него было направлено публичное внимание, и потому сидит и ждет, чтобы кто-то все-таки сделал это для него.

Пока я представлял все это несколько абстрактно и теперь хотел бы дать всему происходить так, как если бы это было сегодня, потому как именно сегодня среда и сезон в зоопарке, и наш религиозный человек должен отправиться в заповедник, я же буду, экспериментируя, отслеживать соответствующие психологические состояния. Говорить об этом, конечно, можно, однако делать это — нечто совсем другое. И все же говорить об этом в известном смысле, быть может, тоже не так легко; я очень хорошо вижу, чем я рискую, когда на кону оказывается мое маленькое реноме писателя, потому что каждый найдет это крайне скучным. Ведь пока еще все та же среда в зоопарке и все дело вращается вокруг похода в зоопарк, а уже использовано так много страниц, что новеллист мог бы рассказать о десяти годах интереснейших событий с грандиозными эффектами и напряженными ситуациями, тайными свиданиями и деторождениями; да, использовано так много страниц, что пастору хватило бы половины, чтобы покончить со временем и вечностью, смертью и воскрешением, со «всем», «всегда», «никогда» и «ничем», и закончить таким образом, что одной этой проповеди могло бы хватить человеку на всю его жизнь.

Итак, это среда и сезон в зоопарке. Религиозный человек достиг самопонимания в рамках общего рассмотрения значения и необходимости развлечения, но отсюда ведь никоим образом не следует, что оно именно сегодня необходимо. В этом как раз и заключается трудность конкретности, которая остается до тех пор, пока религиозный человек вовлечен в экзистенцию и должен совместить данное рассмотрение с определенным мгновением в определенный день, с так-то и так-то определенными душевными состояниями, с так-то и так-то определенными обстоятельствами. Если жизнь понимать таким образом, то исчезают тщетные количественные дифференции, потому что не количественное Что определяет значение, а Как внутренности.

Наш религиозный индивидуум — независимый и благополучный человек, который сам держит лошадь и повозку и у которого, в связи с нашим вопросом, есть и время и деньги, чтобы ездить в зоопарк каждый день, если будет нужно. Так это выглядит лучше, потому что, как было сказано выше, религиозное выступление должно быть достаточно ироническим и представлять людей чрезмерно счастливыми с внешней стороны лишь для того, чтобы с большей ясностью мог выступить и показать себя человек религиозный. У человека, который имеет в своем распоряжении лишь одну свободную среду в сезон зоопарка, вероятно, не так много трудностей с тем, чтобы тронуться с места; но эта легкость, равно как и трудность, связанная с тем, что он не может двинуться с места в другие дни, — все это сопряжено с возможностью того, что религиозное не становится здесь чем-то определяющим. С этим дело обстоит точно так же, как и с серьезностью. Иной человек полагает, что он серьезный, потому что у него жена, дети и хлопотные дела. Но отсюда ведь не следует, что он обладает религиозной серьезностью — его серьезность могла бы быть, вероятно, связана и с упрямством или брюзгливостью. Поэтому когда нужно представить религиозную серьезность, она лучше всего обнаруживается в условиях внешнего благоприятствования, потому что тогда ее не так легко спутать с чем-то другим.

Итак, он прежде всего удостоверится в том, что не сиюминутное желание, не наплыв непосредственности определяют его; он будет знать сам про себя, что он нуждается в развлечении, и будет утешаться тем, что Бог тоже, пожалуй, должен знать это. Это не наглая самоуверенность неофита, заявляющая о себе прямо перед Богом, как это обычно и происходит с тем эстетическим сорвиголовой, который считает — именно так его и можно узнать, — что он раз и навсегда получил свой кредит у Бога. Но хотя он и знает это сам про себя и знает, что он ищет развлечения, руководствуясь не желанием непосредственности — поскольку он более чем охотно обошелся бы без него, — озабоченность тем, не мог ли он все-таки обходиться без развлечения немного дольше, вызовет в нем недоверие по отношению к самому