Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

деятельность он интериоризирует, придает ей внутреннюю направленность, признавая перед Богом, что он ни на что не способен, прекращая любую телеологическую связь с тем, что направлено вовне, дистанцируясь от любой provenu[426] от него в конечности, даже если он работает из последних сил, а это и есть воодушевление. Неофит всегда присовокупляет имя Божье, обращаясь вовне [427], определенность его веры вполне достоверна. Но ведь определенность веры узнаваема по неопределенности, и так же, как ее определенность является самой наивысшей из всех, равным образом эта же самая определенность является и самой иронической из всех, в противном случае она не является определенностью веры. Известно, что все богоугодное выпадает на долю набожного, это известно, о, настолько известно, что ничто другое не известно так же хорошо, как это. Но теперь перейдем к следующему, и извольте заметить, что исследование проводится не на бумаге, а в экзистенции, и верующий — это единичный экзистирующий в конкретности экзистенции. Итак, это навеки известно: то, что угодно Богу, выпадает набожному. Но теперь следующий шаг: что именно угодно Богу? Это та или другая вещь, определенное место в жизни, которое следует выбрать, определенная девушка, на которой следует жениться, определенная работа, за которую следует взяться, определенное дело, которому следует отдаться? Да, возможно, а возможно, и нет. Не является ли все это довольно ироническим? И все же это навеки известно и нет ничего, что было бы столь же хорошо известно, как это: то, что угодно Богу, выпадает набожному. Да, но именно поэтому религиозный человек не должен так уж беспокоиться о внешнем, а должен стремиться к наивысшим благам, душевному покою, спасению своей души: это всегда угодно Богу. А известно ведь — о, известно так же хорошо, как и то, что Бог жив, — что то, что угодно Богу, выпадает набожному. Итак, Богу угодно, чтобы он сделал то-то и то-то; но когда ему это выпадет? Сразу или через год или, может быть, только в конце земной жизни — разве борьба и проверка не могут длиться так долго? Возможно, а возможно, и нет. Не является ли все это довольно ироническим? И все-таки известно, и еще как известно: то, что угодно Богу, выпадает набожному; если рушится эта определенность, то рушится вера, но если прекращается неопределенность, являющаяся ее знаком и формой, тогда мы не продвигаемся дальше в религиозности, а возвращаемся назад к детским формам. Как только неопределенность перестает быть формой определенности, как только неопределенность перестает постоянно держать религиозного человека в подвешенном состоянии, чтобы тот постоянно постигал определенность, как только определенность словно бы пломбирует религиозного человека, он естественным образом начинает превращаться в массу. — Однако из того, что было сказано о сокрытой внутренности, сопровождаемой юмором в качестве инкогнито, кажется следует, что религиозный человек гарантирован от того, чтобы стать мучеником, что, напротив, крайне приветствуется неофитом. Да, определенно рыцарь сокрытой внутренности гарантирован от этого, он избалованный ребенок по сравнению с неофитом, который смело идет навстречу мученичеству, — если только мученичество не состоит в страдании, связанном с превращением в ничто, каковым является умирание для непосредственности, в самом восстании божественного против экзистирующего человека, который не может вступить в абсолютное отношение из-за множества препятствий, и, наконец, в такой жизни в мире, когда, обладая этой внутренностью, человек не имеет для нее выражения. Существует очень простой психологический закон: сила, которая при обращении вовне способна на то-то и то-то, эта же самая сила нуждается в еще большей силе, способной помешать ее распространению вовне. Поскольку же сила обращена вовне, а сопротивление приходит извне, то сопротивление лишь наполовину может быть оценено как сопротивление и является наполовину поддержкой. Сокрытая внутренность несет свое мученичество в самой себе. Но тогда ведь вполне возможно, что любой другой человек является рыцарем сокрытой внутренности? Да, почему нет. Кому это может повредить. Вероятно, тому, кто все-таки обладает некоторой религиозностью и находит безответственным, если таковая не будет должным образом оценена: следовательно, тему, кто был бы не способен вынести такое видение, согласно которому самая страстная внутренность во внешней сфере обманчивым образом схожа со своей противоположностью. Но почему тогда подобный религиозный человек не выбирает монастырь — там имеется даже повышение и продвижение по службе, некий табель о рангах для религиозных людей. Это не может помешать истинному рыцарю сокрытой внутренности, его занимает одно — быть таковым, а вовсе не то, чтобы таковым казаться (соответственно, он должен приложить некоторое усилие, чтобы воспрепятствовать этому), последнее его вовсе не занимает, даже если все остальные люди рассматриваются в качестве таковых.

Но вернемся от этого гипотетического представления назад к наблюдателю: он может оказаться одураченным, если безоговорочно примет юмориста за религиозного человека. Глубоко внутри себя религиозный человек менее всего является юмористом, напротив, он абсолютно занят своим богоотношением. Он помещает комическое между собой и другими не для того, чтобы рассмешить их или посмеяться над ними (подобная направленность вовне уводит от религиозности), но поскольку он, в силу того что истинная религиозность — это сокрытая внутренность, не смеет выражать свою религиозность во внешней сфере, ибо она тем самым делается мирской, то он постоянно обнаруживает противоречие; и именно потому, что ему никак не удается в полной мере отозвать назад свою внутренность, юмор становится его инкогнито и приметой. Он не для того скрывает свою внутренность, чтобы постигать других комическим образом, нет, все наоборот: он скрывает ее для того, чтобы в нем поистине могла быть внутренность, и через это обнаруживает комическое, не давая себе, однако же, времени на то, чтобы постигать его. В таком случае он и не чувствует себя лучше, чем другие, потому что такого рода компаративная религиозность является как раз чем-то внешним и, следовательно, религиозностью не является. Он не думает о том, что кто-то принимает самое важное для него за шутовство, даже если кто-либо об этом говорит, у него нет времени на то, чтобы выслушивать подобное, но он знает, что границей двустороннего понимания является абсолютная страсть. Абсолютная страсть не может быть понята третьим лицом, это имеет силу для отношения других к нему и для его отношения к другим. В абсолютной страсти испытывающий страсть человек находится на крайнем пределе своей конкретной субъективности благодаря тому, что он вырефлексировал себя из любой внешней релятивности; а третье лицо — это и есть релятивность. Уже абсолютно влюбленный человек знает в этом толк. Абсолютно влюбленный ничего не знает о том, влюблен он больше или же меньше, чем другие, потому что тот, кто знает это, как раз не является