Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

абсолютно влюбленным; он не знает и того, является ли он единственным воистину влюбленным, потому что если он это знает, то он как раз не является абсолютно влюбленным, — и все же он знает, что третье лицо не может его понять, так как третье лицо будет понимать его только в общем и целом в отношении предмета страсти, но не в отношении абсолютности страсти. Если кто-то полагает, что причина здесь в том, что предмет любви несет в себе момент случайности, будучи таким-то единичным индивидуумом, и что, следовательно, один религиозный человек должен понимать другого в отношении абсолютной страсти, то на это нужно ответить, что любое понимание между одним человеком и другим всегда должно иметь место в чем-то третьем, чем-то абстрактном, каковым ни один из них не является. В абсолютной страсти, являющейся крайним пределом субъективности, и во внутреннем Как этой страсти индивидуум как раз наиболее всего удален, от этого третьего. Однако любовь диалектична все же по-другому, нежели религиозность, так как любовь может быть выражена вовне, а религиозность нет, — если, конечно же, истинная религиозность — это сокрытая внутренность и даже монастырское движение является заблуждением.

Если кто-то скажет, что сокрытая внутренность, сопровождаемая юмором в качестве инкогнито, — это гордыня, то он лишь покажет, что сам не является религиозным человеком, потому что в противном случае он был бы как раз в той же ситуации, что и другие, был бы абсолютно замкнут в себе. Своим возражением возражающий намеревается собственно втянуть религиозного человека в релятивные дрязги на предмет того, кто же из них двоих является наиболее религиозным, и тем самым добиться того, что ни один из них не станет таковым. Вообще же есть великое множество возражений, которые содержат лишь показание на самого возражающего, и, думая о подобных вещах, я часто вспоминаю известный рассказ о лейтенанте и еврее, которые встретились на дороге. Лейтенант разозлился из-за того, что еврей смотрел на него, и выкрикнул: «На что, еврей, уставился!». Еврей с вполне справедливой иронией ответил: «Откуда Вы знаете, г-н лейтенант, что я смотрю на Вас?». Нет, если что и является гордыней и самонадеянностью — никого не имея здесь в виду, не говоря уже о том, чтобы кто-то сам это осознавал, — так это всякое прямое выражение богоотношения, любое прямое выражение, посредством которого религиозный человек делает себя узнаваемым. Если богоотношение — это наивысшая отличительная черта человека (даже если эта черта доступна каждому), то прямое выражение является самонадеянностью, да, даже прямое выражение для того, что называют изгойничеством, да-да, даже превращение издевательства со стороны мира в прямое выражение того, что ты являешься религиозным человеком, это самонадеянность, так как прямое выражение несет в себе косвенное обвинение против всех других, что они не религиозны. Гуманное — это сокрытая внутренность в абсолютной страсти; это опять же означает, что любой другой человек точно так же должен быть в состоянии приблизиться к Богу, ибо тот, кто в абсолютной внутренности хочет знать о том, что он избранный, теряет ео ipso внутренность, так как его жизнь имеет компаративный характер. Именно это компаративное и релятивное довольно часто обманным образом и неосознанно ищет под видом сердечных излияний друг другу облегчающего попустительства[428]. Абсолютно влюбленный не имеет никакого дела ни с каким третьим лицом, он охотно признает, что каждый человек является столь же влюбленным, он не находит смешным ни одного человека в качестве любовника, но он находит смешным, что он в качестве любовника должен относиться к третьему лицу, равно как и наоборот, любой другой любовник нашел бы его смешным, если бы он выступил как третье лицо. Религиозность сокрытой внутренности не предполагает, что человек находит себя в лучшем положении, чем любой другой, что он находит себя как-то иначе отмеченным благодаря богоотношению, нежели это могло быть в случае с любым другим, а тот, кто смиряется перед идеалом, едва ли находит свое положение хорошим, еще меньше — лучшим, чем у других, но он также знает, что если имеется некое третье лицо как свидетель (с его знанием, иначе это все равно как если бы никого и не было) того, что он смиряется перед Богом, то он смиряется не перед Богом. Между тем, отсюда совершенно последовательно вытекает, что он как раз таки будет принимать участие во внешнем богослужении: отчасти потому, что его потребность присутствовать при таковом подобна потребности всех других, отчасти потому, что воздержание было бы мирской попыткой негативным образом обратить на себя внимание, ну и, наконец, там ведь и нет никакого третьего лица, по крайней мере — с тем знанием, каким обладает религиозный человек, ибо он естественно полагает, что каждый присутствующий, находится там ради самого себя, а не для того, чтобы наблюдать других, — чего не происходит даже с тем, кто, по словам благородного землевладельца, ходит в церковь ради слуг, чтобы показать им хороший пример — пример того, как не нужно ходить в церковь.

Комическое выступает в силу отношения сокрытой внутренности к окружающему миру, при этом религиозный человек видит и слышит, что именно, будучи совмещенными с его внутренней страстью, действует комически. Поэтому даже если бы два религиозных человека разговаривали друг с другом, они действовали бы друг на друга комически, так как у каждого из них постоянно была бы in mente своя внутренность, и то, что говорит другой, он слышал бы совместно с этим, и слышал комически, поскольку ни один из них не посмел бы прямо выражать сокрытую внутренность; в крайнем случае они стали бы подозревать друг друга из-за созвучия в юмористическом.

Был ли в действительности такого рода религиозный человек, все ли таковы или никто, я не решаю и не могу решать. Даже если бы я действительно был наблюдателем, в том, что касается подобного религиозного человека, я бы все-таки никогда не продвинулся дальше того, чтобы подозревать его на основании юмористического; что же касается меня самого, то я ведь слишком хорошо знаю, что я не религиозный человек. Что ж, но мне ведь, наверное, могут позволить удовольствие сидеть и экспериментировать с тем, каким образом существовал бы в действительности подобный религиозный человек — так чтобы я на спекулятивный манер не был при этом повинен в том паралогизме, что я от гипотетического заключаю к бытию, противореча старому conditio поп ponit in esse, или, того хуже, от моего гипотетического мышления — к тому, что это и есть я сам в силу тождества мышления и бытия. Мой эксперимент настолько невинен и настолько далек от того, чтобы оскорбить кого-то,