Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

как раз тогда, когда здесь должно быть положено начало, обнаруживается, что, поскольку между тем прошло время, произведенное начало ошибочно и что начинать нужно с того, чтобы стать виновным, и с этого мгновения к тотальной вине, которая является решающей, прирастает, словно ростовщический процент, новая вина. Задача выглядела такой возвышенной, и человек подумал: как аукнется, так и откликнется, какова задача, таким должен быть и тот, кто будет ее реализовывать, — но потом пришла экзистенция, выставив одно за другим свои «но», затем пришло страдание как ближайшее определение, и человек подумал: да, бедный экзистируюший должен со всем этим примириться, поскольку его место в экзистенции, — но потом пришла вина как решающее определение, и теперь экзистирующий и вправду в беде, т. е. теперь он в среде экзистенции.

И все-таки это попятное движение является движением вперед настолько, насколько углубляться во что-то означает именно двигаться вперед. In abstracto и на бумаге обман заключается в том, что индивидуум, подобно Икару, должен вознестись отсюда, следуя идеальной задаче. Но этот его прогресс, будучи химерическим, является чистым регрессом, и каждый раз, как экзистирующий начинает нечто подобное, инспектор от экзистенции (этическое) замечает ему, что он делается виновным, даже если он этого не замечает. Зато чем больше индивидуум со своей задачей углубляется в экзистенцию, тем больше он продвигается вперед, несмотря, если угодно, на выражение «идти назад». Но подобно тому как всякое более глубокое размышление является движением назад к тому, что лежит в основании, так и присущее задаче отозвание назад к конкретному является как раз углублением в экзистенцию. По сравнению с тотальностью задачи реализация лишь малой ее толики представляет собой движение назад, и все же это — движение вперед по сравнению с тем, когда имеется целая задача и ничего из нее не реализовано. Я читал где-то краткое содержание одной индийской драмы, саму драму я не читал. Две армии стоят наизготове друг против друга. Как раз когда должна начаться битва, командующий погружается в размышления. С этого начинается драма, в которой содержатся его мысли. Таким же точно образом показывается задача для экзистирующего: на одно мгновение она вводит в заблуждение, как будто бы увиденное — это все и как будто бы он уже готов (ибо начало всегда имеет известное сходство с концом), — но затем посреди выступает экзистенция, и чем больше он, действуя и прилагая усилия (это является сущностным отличительным признаком экзистенциальной среды, тогда как мыслящий более или менее абстрагируется от экзистенции), углубляется в экзистенцию, тем больше он, оставаясь при задаче, удаляется от нее.

Но каким образом сознание о вине может стать решающим выражением патетического отношения экзистирующего к вечному блаженству, причем так, что ни один экзистирующий, который не обладает этим сознанием, ео ipso не относится к вечному блаженству? Ведь можно было бы полагать, что такое сознание является как раз выражением того, что человек не относится к вечному блаженству, решающим выражением того, что таковое утрачено и отношение прекращено. Ответ не сложен. Именно потому, что относиться должен экзистирующий, а вина — это конкретнейшее выражение экзистенции, сознание вины является выражением этого отношения. Чем абстрактнее индивидуум, тем меньше относится он к вечному блаженству и тем больше удаляется также от вины, потому что абстракция переводит экзистенцию в область безразличия, тогда как вина — это выражение сильнейшего самоутверждения экзистенции, а ведь именно экзистирующий должен относиться к вечному блаженству. Между тем трудность, пожалуй, заключается в другом: поскольку вина получает объяснение исходя из экзистирования, создается видимость, что экзистирующий делается невиновным, создается видимость, что он может свалить вину на того, кто поместил его в экзистенцию, или на саму экзистенцию. В таком случае сознание вины — это не что иное, как новое выражение страдания в экзистенции, и исследование не продвинулось дальше § 2, в силу чего § 3 нужно или выбросить, или рассматривать как приложение к § 2.

Итак, экзистирующий мог бы переложить вину с себя на экзистенцию или на того, кто поместил его в экзистенцию, и так оказаться без вины. Давайте без этического громыхания попытаемся совсем просто, диалектическим образом, разобраться с тем, что нас ждет на этом пути. Предложенный ход рассуждений содержит противоречие. Тот, кто по сути своей невиновен, никогда не может опуститься до того, чтобы перекладывать с себя вину, потому что невиновный не имеет ничего общего с определением вины. Поэтому когда кто-то в отдельном случае сбрасывает с себя вину и подразумевает, что за ним вины нет, он в то же самое мгновение допускает, что в общем-то он по сути своей виновное существо, разве что в этом отдельном случае он, возможно, не является виновным. Но здесь ведь речь идет не о каком-то отдельном случае, в котором кто-то, кто как раз своим оправданием выдает, что по сути своей он является виновным, сбрасывает с себя вину, но речь о сущностном отношении экзистирующего, которое устанавливается в экзистенции. Желать же самым сущностным образом сбросить с себя вину, т. е. тотальное определение вины, чтобы благодаря этому стать невиновным, — это противоречие, потому что такой акт является как раз самообличением. Если это и верно по отношению к какому-либо определению, то именно по отношению к «вине»: она берет в плен; ее диалектика столь хитра, что тот, кто оправдывает себя целиком, как раз обличает себя, а тот, кто оправдывает себя частично, обличает себя целиком. Причем, здесь все-таки не в том же самом смысле, который содержится в старом выражении: qui s ’excuse accuse[445]. В пословице подразумевается, что тот, кто защищается или извиняется в связи с чем-то, может делать это таким образом, что будет обвинять самого себя в том же самом, так что извинение и обвинение касаются одной и той же вещи. Здесь имеется в виду не это; нет, когда кто-то действительно оправдывает себя в отдельном случае, он обличает себя тотально. Всякий, кто живет не только компаративистски, легко заметит это; в повседневном житьи-бытьи тотальная вина, именно как нечто всеобще данное, постепенно оказывается предположенной таким образом, что предается забвению. И все-таки именно эта тотальность делает в конечном счете возможным то, что человек может быть виновен или невиновен в каком-то отдельном случае. Тот, кто тотально, или сущностно, невиновен, не может быть также и виновен в отдельном случае, но тот, кто тотально виновен, вполне может быть невиновен в отдельном случае. Итак, не только будучи виновным в отдельном случае, выдает он свою сущностную виновность (totum est partibus suis prius), но и будучи невиновным в этом же отдельном случае (totum