Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

следовательно, речь не идет о детской манере начинать все заново, снова быть хорошим ребенком, но речь не идет и о той общепринятой индульгенции, что таковы все люди. Вина, как было сказано, только одна; таким образом, экзистируюший, который относится к вечному блаженству, оказывается у нее в плену навеки, ибо человеческая справедливость лишь на третий раз осуждает пожизненно, тогда как вечность осуждает с первого же раза навеки; он навеки пленен, стянут в упряжке вины и никогда из нее не выходит, этим он отличается и от вьючного животного, с которого все-таки иногда снимают рабочую упряжь, и от поденщика, который все-таки время от времени бывает свободен; ведь даже ночью он не избавлен по своей сути от этой упряжки. Назови ты это припоминание вины оковами и скажи, что они никогда не снимаются с плененного, и ты отметишь все-таки только одну сторону дела, так как оковы связаны ближайшим образом только с представлением о лишении свободы, а вечное припоминание вины — это еще и бремя, которое нужно тащить во времени с места на место, — потому лучше называть это вечное припоминание вины упряжью, а о плененном сказать: он никогда не выходит из упряжки. Хотя в своем сознании он решительным образом изменился, тождество субъекта заключается все-таки в том, что именно он сам осознал это, совместив вину и отношение к вечному блаженству [451]. А ведь он все-таки относится к вечному блаженству, и сознание вины является более высоким выражением, чем страдание. В страдании, свойственном сознанию вины, вина опять же одновременно и утоляет боль и терзает: утоляет, поскольку она является выражением свободы, так, как это может иметь место в этико-религиозной сфере, где позитивное узнается по негативному, свобода — по вине, узнается не эстетическим, не прямым образом, как, напр., в том случае, когда свобода узнается по свободе.

Таким вот образом дело движется назад; страдать, будучи виновным, — это более низкое выражение, нежели страдать безвинно, и все-таки это более высокое выражение, поскольку негативное — опознавательный знак чего-то более высокого, позитивного. Экзистирующий, который страдает лишь безвинно, ео ipso не относится к вечному блаженству, если только экзистирующий сам не является парадоксом, но с этим определением мы оказываемся в другой сфере; касательно каждого, кто кое-как экзистирует, можно утверждать, что если он страдает лишь безвинно (что, естественно, следует понимать тотально, а не так, что он безвинно страдает в таком-то и таком-то случае или во множестве случаев), то он не относится к вечному блаженству и, экзистируя абстрактным образом, избегает сознания вины. Это должно быть прочно зафиксировано, чтобы различные сферы не смешивались друг с другом, так что мы внезапно соскальзывали бы обратно в определения, являющиеся намного более низкими, чем религиозность сокрытой внутренности. Только в сфере парадоксально-религиозного, христианского, может идти речь о том парадоксе, когда безвинное страдание является более высоким выражением, чем страдание, сопровождающееся виной. Для того чтобы упорядочить отдельные сферы в их целостности, прибегают к весьма простому употреблению юмора как термина, служащего для определения религиозности сокрытой внутренности, и самой этой религиозности как термина для определения сферы христианского. Христианское тоже узнается по своей категории, и везде, где таковая отсутствует или используется впустую, отсутствует также и христианское, если, конечно, не считать, что само называние имени Христова или даже упоминание его имени всуе является христианством.

Вечное припоминание, которое свойственно сознанию вины, является решающим выражением такового; самое же сильное выражение отчаяния, длящегося одно мгновение, не является свидетельством экзистенциального пафоса. Относиться экзистенциально-патетически к вечному блаженству не означает прилагать время от времени особое усилие, но означает постоянство в отношении, постоянство, с которым оно совмещается со всем; ибо именно в этом ведь и заключается все искусство экзистенции и именно этого, вероятно, больше всего недостает людям. Какие только святые обеты не дает человек в мгновение смертельной опасности, но как только оно проходит, все очень быстро и всецело забывается, а почему? Потому что он не умеет совмещать; если опасность для жизни не приходит извне, он не может сам по себе совместить таковую со своей устремленностью. Когда при извержении вулкана сотрясается земля или по стране разгуливает чума, как быстро и как основательно понимает тогда даже самый непонятливый, самый медлительный неопределенность всего! Но когда это пережито, человек уже не в состоянии совмещать, а ведь именно тогда-то он и должен был бы употребить себя на это, ибо если существование производит для него такое совмещение, если неистовство стихий наставляет его более убедительно, нежели воскресное красноречие, тогда понимание приходит почти само собой, да-да, с такой легкостью, что задача состоит скорее в том, чтобы благодаря уже ранее состоявшемуся пониманию воспрепятствовать отчаянию.

В вечном припоминании, которое присуще сознанию вины, экзистирующий относится к вечному блаженству, однако же не в том смысле, что он теперь непосредственно приблизился к нему, потому что теперь он, напротив, настолько далек от него, насколько это вообще возможно, и все же относится к нему. Диалектическое, которое здесь есть, но есть в имманентности, вступает в противодействие, чтобы усилить пафос. В отношении, лежащем в основании рассогласования, в подразумеваемой имманентности, лежащей в основании диалектического различия, он висит со своим вечным блаженством, словно на тончайшем волоске, с помощью возможности, которая постоянно сходит на нет; именно поэтому пафос, если он здесь есть, становится все сильнее.

Сознание вины — это решающее, и довольно одной вины, совмещенной с отношением к вечному блаженству, и все же именно о вине, и ни о чем другом, будет правильным сказать, что она сама себя насаждает. Между тем тотальная вина — это решающее; четырнадцать раз провиниться — детская забава по сравнению с этим, вот почему также детскость остается всегда при нумерическом. Если же сознание о новой вине возводится опять-таки к абсолютному сознанию о вине, то вечное припоминание вины благодаря этому сохраняется, даже если экзистирующий был готов встать на путь забвения.

Если скажут, что ни один человек не может вынести подобного вечного припоминания вины, что это должно вести к безумию или смерти, то нужно, конечно, приметить, кто именно это говорит, потому что конечная понятливость довольно часто ведет подобные речи для проповедования отпущения грехов. И такая речь редко промахивается в своем воздействии, стоит только трем или четырем людям собраться вместе, потому что я сомневаюсь, что кто-либо в одиночестве смог бы обмануться такой речью, но когда собирается много людей и они слышат, что другие ведут себя таким вот образом, тогда человек смущается в меньшей степени; и как это было бы негуманно — хотеть быть лучше, чем