Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

ублажить Бога, — и посмейтесь, если вы в состоянии, над страдающим, который придумывает себе покаяние, если вы — что ведь всегда допустимо в эксперименте — предполагаете, что его намерение и его желание были совершенно искренни, когда он думал о том, нельзя ли растрогать и смягчить Бога всем этим страданием. Конечно, в этом есть что-то комическое, поскольку такое понимание превращает Бога в какой-то сказочный образ, этакого Олоферна[456], пашу с тремя конскими хвостами, которому должно нравиться нечто подобное; но разве лучше — упразднить Бога таким образом, что он превращается в некий титул или сноба, который сидит на небе и не может ни до чего снизойти, так что никто его не замечает, поскольку его воздействие затрагивает единичного индивидуума только через слаженный массив промежуточных причин и поэтому удар становится незаметным прикосновением; разве лучше — упразднить Бога, заманив его в законы природы и необходимое развитие имманентности! Нет, почтительность перед покаянием Средневековья и перед всем, что аналогично этому вне христианства, — здесь заложено нечто истинное, а именно то, что индивидуум не относится к идеалу через поколение или государство, через эпоху или рыночную цену на людей в городе, где он живет, т. е. через все то, что препятствует отношению к идеалу, а относится непосредственно к идеалу, даже если он и ошибается в своем понимании такового. Чего только ни придумает девушка, чтобы снова ублажить возлюбленного, если она полагает, что рассердила его; и даже если она придумает нечто смешное, разве оно не освящается ее любовью? И разве не является истинным в ней то, что она относится идеально к своей любви в исконности своего представления о ней и потому не ищет общества какой-нибудь болтуньи, которая может понарассказать ей, как обращаются со своими возлюбленными другие девушки. Каждый, у кого есть глаза для усмотрения категорий, легко увидит, что первая девушка комична лишь перед лицом более чистого понимания, которое потому и посмеивается над ней благосклонно, чтобы помочь обратиться к чему-то лучшему, однако же делает это с постоянной почтительностью перед ее страстью; зато болтунья и сплетница, знающая нечто из третьих рук, как возлюбленная является, безусловно, комической фигурой, чьи расспрашивания «вокруг да около» служат знаком неряшливости в чувствах, которая лучше, чем неверность, показывает, что у нее нет ничего, чему бы она могла быть верной.

И то же самое имеет место, если сравнить религиозного человека, который теряет себя в исконности переживания и на которого свойственная исконности страсть бросает свой благотворный свет, и религиозного человека, который, имея своим источником улицы, газеты и клубы, хорошо разбирается в том, каким образом принимают Бога, каким образом другие христиане умеют его принимать. Будучи перемешан с идеей государства, социальности, общины и сообщества, Бог не может более уловить единичного индивидуума; даже если бы гнев Божий был довольно велик, наказание, которое призвано настичь виновного, должно распространяться все-таки через все инстанции объективности — таким вот образом, в самых обязательных и самых почтительных философских терминах, Бог оказывается практически выставлен за дверь. Люди заняты тем, чтобы получать все более и более истинные представления о Боге, но, кажется, забыли первейший принцип, с которого все начинается: Бога нужно бояться. Объективный религиозный человек в объективной человеческой массе не боится Бога: он не слышит его в грохоте грома, потому что таков закон природы, и, вероятно, он прав; он не видит его в череде событий, потому что такова имманентная необходимость между причиной и следствием, и, вероятно, он прав; а что же внутренность с ее одиночеством перед Богом? Да, этого ему слишком мало, он не знает внутренности, он тот, кто должен приступить к реализации объективного.

Я не стану решать, безнравственна ли наша эпоха по сравнению с другими эпохами; но подобно тому как дегенерировавшее покаяние составляло специфическую безнравственность в эпоху Средневековья, так и покаяние, характерное для нашей эпохи, легко могло бы стать фантастически-этической слабостью, распущенностью чувственного, изнеженного отчаяния, в которой индивидуумы, словно во сне, на ощупь ищут представление о Боге, не испытывая при этом никакого ужаса, наоборот, выпячивая грудь от высокомерия, которое в кружении мыслей в силу неопределенности имперсональности как бы предчувствует Бога в неопределенном, фантастическим образом встречается с ним — существование Бога уподобляется существованию русалок. И то же самое легко могло бы повториться в отношении индивидуума к самому себе, и тогда этическое и ответственность, сила действовать и требующее крепких нервов обособление, свойственное раскаянию, — все это испаряется в остроумии разложения, когда индивидуум метафизически грезит о самом себе или заставляет мечтать о себе все наличное бытие, смешивая себя с Грецией, Римом, Китаем, всемирной историей, нашей эпохой, столетием; он имманентно постигает необходимость своего собственного развития и затем опять же дает своему собственному Я объективно застыть, словно клочок плесени, на едином целом, забывая о том, что даже если смерть и превращает человеческое тело в прах и смешивает его со стихиями, все-таки ужасно — при жизни стать плесенью на имманентном развитии бесконечного. Тогда уж давайте лучше грешить, грешить налево и направо, соблазнять девушек, убивать мужчин, грабить на проселочных дорогах, в этом все-таки можно покаяться и такого преступника Бог все-таки сможет словить. Но то высокомерие, зашедшее столь далеко, — в нем трудно покаяться, оно имеет обманчивую видимость глубокомыслия. Тогда уж давайте лучше глумиться над Богом, направо и налево, как это уже случалось прежде в мире, это всегда предпочтительнее, чем слабеющее важничанье, с которым намереваются доказать существование Бога. Потому что доказывать существование того, кто существует, — это самое бесстыдное покушение, ибо это — попытка сделать его смешным; однако несчастье в том, что люди этого даже не чувствуют, что они совершенно серьезно считают это благочестивым предприятием. Как еще, если не в силу того, что позволили себе игнорировать его, может прийти в голову доказывать, что он существует; а теперь поступают и того хуже, прямо перед его носом доказывая его существование. Существование или присутствие царя как правило сопряжено с выражением подобающего подчинения и покорности. Что если бы в Его Высочайшем актуальном присутствии захотели доказать, что он существует? Доказали бы это тогда? Нет, из него сделали бы дурака, потому что его присутствие доказывается выражением покорности, каким бы различным оно ни было в зависимости от нравов той или иной страны, и точно так же существование Бога доказывается молитвой — не доказательством. Бедный писатель, которого более поздний исследователь извлекает из мрака забвения, должен быть, конечно же, счастлив, что тому удалось доказать его существование, но Вездесущего благочестивая нерасторопность мыслителя может лишь поставить в смешное положение.

Но если дело может