Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Именно безмолвное отношение к идеалу является масштабом, который даже самое напряженное усилие превращает в нечто незначительное, а год из года продолжающееся стремление — в петушиный шаг, — что же касается говорливости, то в этом случае делаются гигантские шаги. И если тогда уныние получает в человеке перевес, если он находит жестоким — жестоким со стороны того, что он превозносил, — что все усилия, которые он с ним сопрягает, исчезают, словно ничто, если он не может вынести того, что путь и масштаб идеала заключаются в непроходимости, тогда он ищет облегчения и находит его, находит, быть может, у откровенно доброжелательного человека, делающего то, что можно и нужно требовать от третьего лица, и благодарит его за это, пока глупым образом не закончит обвинениями в адрес людей, поскольку сам он на легко проходимом пути посредственности нисколько не продвинулся. В безмолвном согласии с идеалом не хватает одного слова, его отсутствие неощутимо, поскольку того, что оно обозначает, и не существует, это — извинение; в громкоголосии, раздающемся снаружи, в шепоте договаривающихся соседей это слово является ключевым и его производные неисчислимы. — Пусть тогда это будет сказано к чести идеальности безмолвия. Тот, кто живет таким образом, не может ведь этого сказать, ибо он хранит молчание; что ж, хорошо, тогда я скажу об этом, и мне, следовательно, нет нужды добавлять, что я не выдаю себя за того, кто это делает.

Тот, кто обращается к самому себе с абсолютным масштабом, не сможет, естественно, пребывать в постоянном блаженстве оттого, что раз уж он придерживается заповедей и никогда не был судим, да и клика неофитов считает его, право, сердечным человеком, то он, соответственно, весьма симпатичный человек, который, если вскорости не умрет, станет через некоторое время слишком совершенен для этого мира; напротив, он будет снова и снова обнаруживать вину и будет обнаруживать ее опять же внутри определения тотальности: вина. Однако глубоко в основании человеческой природы заложено, что вина требует наказания. Разве не близко человеческой природе выдумывать что-то в этой связи: быть может, утомительную работу, даже если ее диалектика такова, что она, возможно, приносит пользу другим, благотворительность по отношению к нуждающимся, отказ самому себе в неком желании и т. д.? Так уж ли это смешно? Я нахожу это детским и прекрасным. И все-таки это ведь аналогично самопокаянию, которое, каким бы искренним оно ни было, все же делает вину конечной. Детская надежда и детское желание в том и состоят, чтобы все снова могло стать хорошо; по сравнению с детскостью вечное припоминание вины в сокрытой внутренности ужасно серьезно. Что же именно делает жизнь ребенка столь легкой? А то, что здесь очень часто говорится «квиты» и очень часто все начинается сначала. Детскость самопокаяния заключается в том, что индивидуум со всей своей набожностью все-таки хочет внушить себе, что наказание хуже, чем припоминание вины. Нет, самое тяжелое наказание — это именно припоминание. Для ребенка тяжелейшее — это наказание, потому что у ребенка нет такого припоминания и мыслит ребенок следующим образом: если бы я только мог избежать наказания, то был бы счастлив и доволен. Но что такое внутренность? Это — припоминание. Бездумье дюжины компаративных людей — которые совершенно таковы же, как и большинство народа в городе, и похожи друг на друга, словно оловянные солдатики в коробке, — состоит в том, что их сравнению не хватает истинного tertium comparationis; детская внутренность во взрослом человеке — это внимательность к самому себе, но фальшь заключается в постоянном желании расквитаться. Однако серьезность — это вечное припоминание, и ее не следует смешивать с той серьезностью, которая сопряжена с женитьбой, заведением детей, страданием подагрой, экзаменом на аттестат по теологии, депутатским положением или даже работой палачом.

Юмор как пограничье с религиозностью сокрытой внутренности схватывает тотальность сознания вины. Поэтому юморист реже говорит о той или иной вине, так как он постигает тотальное, или же он лишь по случаю акцентирует ту или иную отдельную вину, так как благодаря этому косвенно выражается тотальность. Юмористическое выступает тогда, когда детскому дают отразиться в сознании тотального. Образование духа в отношении абсолютности и детскость, будучи совмещенными, дают юмор. Довольно часто встречаются вполне взрослые, прошедшие конфирмацию, «приятные» люди, которые, хотя и старше по годам, ведут себя совершенно как дети и даже в свои 40, вне всякого сомнения, будут рассматриваться как преисполненные надежд дети, так, словно у людей принято жить до 250 лет. Однако ребячество и дерзкие выходки весьма отличаются от юмора. Юморист содержит в себе нечто детское, но не одержим им, он постоянно препятствует его прямому выражению, давая ему, однако, просвечиваться сквозь абсолютное образование. Поэтому если совмещать абсолютно образованного человека и ребенка, то в такой комбинации всегда обнаруживается юмористическое: ребенок говорит нечто юмористическое и не знает об этом, юморист же знает, что это было сказано. Зато при совмещении относительного образования и ребенка ничего не обнаруживается, потому что первое не замечает ребенка и его дурашливости.

Мне вспоминается одна реплика, прозвучавшая в совершенно определенной ситуации, о которой я хочу сейчас рассказать. Это имело место в одной из маленьких групп, на время образующихся внутри большого общества: несчастный случай, произошедший с одной особой и преданный огласке, побудил юную даму, вполне подобающе, выразить свою боль по поводу жизни, которая выполняет столь малое из обещанного ею, и воскликнуть: «Эх, счастливое детство, вернее, детское счастье!». Она замолчала, нагнулась к ребенку, который ласкался у ее ног, и пошлепала маленькое дитя. Один из собеседников, чья взволнованность заметно указывала на сочувствие юной даме, продолжил: «Да, и, прежде всего, детское счастье быть отлупленным» [458], — после чего он отвернулся и заговорил с хозяйкой дома, которая как раз проходила мимо.

Именно потому, что шутка в юморе заключается в отозвании назад (начинающееся глубокомыслие, которое отзывается назад), она естественным образом часто возвращается к детству. Если бы такой человек, как Кант, стоящий на вершине учености, сказал в связи с доказательствами бытия Бога: что ж, я не знаю об этом ничего большего, кроме того, что мой отец сказал мне, что это должно быть так, — это имело бы юмористический характер и говорило, действительно, больше, чем целая книга о доказательствах, если бы таковая забыла об этом. Но именно потому, что в юморе всегда сокрыта боль, там есть и сочувствие. В иронии нет никакого сочувствия, она является самоутверждением, и потому ее сочувствие носит всецело косвенный характер и сочувствует не какому-то человеку, а идее самоутверждения как возможности каждого человека. Поэтому у женщины можно часто найти юмор, но никогда —