Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

качественная диалектика обличает каждую такую попытку как неоправданную халтуру. Качественная диалектика постоянно твердит, что человек не должен in abstracto флиртовать с тем, что является наивысшим, и затем давать халтурные объяснения в этой связи, но он должен in concreto постигать свою сущностную задачу и сущностным образом ее выражать.

Но есть веши, которые труднее входят в головы некоторых людей, и среди них — страстное определение непонятного. Выступление начинается, возможно, совершенно корректно, однако же природа быстро берет верх над дисциплиной, Его Преподобие не может все-таки противостоять той фантазии, что высмотреть проблеск — это что-то более высокое, и комедия начинается. Уже в отношении той или иной релятивной проблемы люди довольно часто могут выставлять себя в смешном свете из-за той усердной деловитости, с какой они берутся за объяснение и глубокомысленные указания; но в отношении абсолютного парадокса это высматривание и прищуривание, это прислушивающееся молчание пробужденной к новой жизни общины, которое прерывается лишь тем, что один неофит за другим поднимаются и с большим напряжением вглядываются туда, куда вглядывается Его Преподобие, в то время как бабенки снимают свои шляпки, чтобы уловить каждое профетическое слово, — все это напряжение в связи со всматриванием Его Преподобия крайне смешно. И самое смешное то, что это всматривание должно быть чем-то более высоким, чем страсть веры; если оно и должно быть чем-то, то скорее слабостью, с которой нужно мириться у слабого верующего, не имеющего силы на то, чтобы страстно акцентировать непонятность, и потому вынужденного немного всматриваться, ибо всякое всматривание — это нетерпение. Желание всматриваться и указывать пальцем тоже является, в общем-то, соблазнительным для определенного класса ограниченных и фантастических людей; всякий более толковый и более серьезный человек стремится знать, что есть что, и если это нечто, что может и должно быть понято, то он не будет всматриваться; если же что-то такое, что не может и не должно быть понято, то он будет всматриваться в такой же малой степени, или, что то же самое в этом случае, — шутить[471], потому что, несмотря на все серьезные мины и поднявшиеся вверх брови, всматривание — это сплошное шутовство, даже если всматривающийся г-н Кнуд верит, что это чистой воды серьезность.

Это всматривание и все, что с ним связано — и что ведь, право, каковы бы ни были причины, редко встречается в наше время, — является ни больше ни меньше, как благочестивым заискиванием. Христианский религиозный деятель, который не умеет смиренно и со страстью экзистенциального напряжения держать в повиновении самого себя и общину, возвещая, что парадокс не может и не должен быть понят, который видит задачу как раз не в том, чтобы прочно удерживать парадокс и выдерживать это распятие разума, но понимает все спекулятивным образом, — такой деятель комичен. Однако чем больше кто-либо акцентирует непонятное, если он все же при этом завершает все дело всматриванием, тем испорченнее его заискивание, поскольку все превращается в комплимент ему самому: в то время как «посредственным» людям мешают трудность и непонятность, он достаточно проницателен, чтобы всматриваться в темную речь. Христианство — это экзистенциальное сообщение, которое делает экзистирование парадоксальным и таким трудным, каким оно прежде никогда не было и вне христианства никогда быть не может; но оно не является коротким путем к тому, чтобы стать неслыханно проницательным. Особенно среди неофитов, наверное, встречается такой феномен, когда человек, поскольку он не может выдвинуться вперед на узком пути науки, познаний и мышления, делает скачок в сторону и становится абсолютно призванным — и неслыханно проницательным. Тогда уж лучше недоразумение спекуляции, где, несмотря на превратное понимание, можно многому и поучиться и подивиться у людей, объединяющих силу гения с железной выдержкой, лучше недоразумение спекуляции, а именно то, что она может все объяснить. С присушим вере распятием разума все происходит так же, как и со многими этическими определениями. Кто-то отвергает тщеславие, но хочет, чтобы им восхищались: постольку, поскольку он делает это. Кто-то оставляет, как он говорит, разум ради веры, но затем обретает более высокое разумение, настолько высокое, что благодаря ему он ведет себя как неслыханно проницательный провидец и т. д. Однако в желании иметь выгоду или получить бросающуюся в глаза выгоду от своей религиозности всегда есть нечто сомнительное и опасное. Поскольку в вере индивидуум оставляет разум и верит вопреки разуму. он не должен по этой причине думать о разуме как о чем-то незначительном или неожиданным образом лживо приписывать себе некую блистательную отличительную особенность внутри тотального охвата разума, потому что более высокое понимание — это все-таки тоже понимание. Здесь находит себе место самомнение религиозного неофита; но сколь почтительно нужно обходиться с христианином и сколь снисходительным нужно быть по отношению к больному человеку, который в переходный период может порой мешать и действовать раздражающе, столь же спокойно нужно отдавать самонадеянного неофита в распоряжение иронии. Представьте себе, что какой-нибудь обитатель монастыря в период вырождения Средневековья захотел извлечь выгоду из своей жизни там и стать почитаемым как святой, — так вот, намерение стать неслыханно проницательным с помощью своей религиозности столь же предосудительно и лишь немного смешнее; и если намерение с помощью добродетели и святости сравняться с Богом (вместо того чтобы становиться смиреннее и смиреннее) является печальным заблуждением, то намерение стать таковым ввиду того, что у человека необыкновенно блестящая голова, еще забавнее, так как добродетель и чистота находятся все-таки в сущностном отношении к сути Бога, тогда как другое определение делает самого Бога смешным как tertium comparationis. Кто воистину оставил разум и верит вопреки разуму, тот будет всегда сохранять симпатическую почтительность перед этой способностью, силу которой он знает лучше всего, поскольку она ему противостоит; и в ежедневном напряжении он будет одновременно сохранять себя в страсти веры, которая пробивается вперед вопреки разуму, — что похоже на вскатывание груза на гору; это напряжение будет ему препятствием в том, чтобы играть гения за счет своей религиозности. Противоречие в случае с самонадеянным неофитом заключается в том, что он, вступив благодаря вере и вопреки разуму в последнюю, от всего изолированную, обитель внутренности, хочет одновременно оставаться снаружи, на улице, и быть неслыханно проницательным. Фарс или же бенефисное представление оказываются в своем развитии равно смешными: записывает ли он себе в актив восхищение мира, если от этого, как ему кажется, должно нечто перепасть (новая непоследовательность: тот, кто обладает более высоким пониманием, хочет испытать восхищение со стороны мира, который обладает, конечно же, лишь более низким пониманием и восхищение которого является, следовательно, бессмыслицей); осуждает ли он бездуховность мира и мечет в этой связи громы